Когда я написал первые стихи

после десятилетнего перерыва,

я первым делом пошел мыть кухню.

Это было освобождение:

«мне ничего не нужно».

Все эти дни мне казалось,

что я заболеваю.

Я кутался в кофты,

мне казалось,

что у меня ОРВИ или начинающаяся ангина.

(К тому времени я уже перенес ковид,

и за мной установили слежку —

совсем несправедливо

мне выписали пятикратный штраф.)

А когда я написал через четыре дня стихотворение,

ощущение озноба прошло.

Я пошел на кухню

и стал мыть раковину и стены,

всякие труднодоступные места

(нельзя сказать, что я мыл особенно успешно,

хотя я умею мыть, я упорный).

Стишок пишется так же:

от тебя нужны упорство и слезы,

желательно потеря,

ощущение переломившейся жизни

(по крайне мере, первый стишок так работает).

Тебе кажется, что жизнь твоя кончилась,

переломилась.

Ты пишешь и плачешь,

и говоришь: я не вернусь, я не вернусь, мы не вернемся.

А потом это становится неважным.

Потому что вот он, твой первый стишок,

лежит на сложенных вдвое листочках,

исписанных по старинке,

а потом сразу перепечатанный в компьютер,

потому что так легче увидеть знаки.

И потом ты расставишь знаки —

и скажешь: я совсем не это писал,

я не тебя писал.

А там уже что-то больше

того, что ты думал,

о чем ты плакал,

о чем дрожал.

Вот оно, первое стихотворенье заново

                                                   свободного человека —

от любви,

от стыда,

от слез,

от жалости

и сожаленья.

А вот и второе.