Ну вот и все.

Сносят дом, который я помню с детства. Нет, не мой. Другой.

Я любил его.

Когда мы ехали в детстве в такси с папой из аэропорта и проезжали мимо Красносельской, он появлялся, умытый последним хвостиком лета, с правой стороны. Это означало, что скоро мы будем дома.

Он давно уже стоял выселенный. Когда-то там был магазин — даже уже в мертвом здании: кока-кола, пиво, сахар, колбаса, сладости. Но потом и магазин с сахаром слизало равнодушным языком.

Шел вчера по другой стороне улицы и вдруг увидел: дом стал прозрачным. Задней стены, видимо, нет, крыши нет, и в торце через окна видно серое небо. Дом не в лесах, но на одном из балконов — рабочие в оранжевом.

Это здание было построено в 1926 году, люди, которые тут давно жили, своими именами нам ничего не скажут: актриса МХАТа им. Горького Варвара Вронская (жила в квартире № 43), известный дрессировщик Солодухо (вы что-нибудь о нем слышали?), Эсфирь Файнберг, востоковед, которая внесла значительный вклад в советскую японистику. Профессор Лев Ефимович Левинсон, доктор технических наук, автор монографий и учебников.

Как вы понимаете, я тоже ничего о них не знал. Просто полез в интернет, нашел о доме. Все они давно умерли. И вот теперь умирает сам дом. Умирает окончательно. На его месте построят какое-то большое здание (картинка висит на зеленом заборе, которым обнесли дом).

Интересно, что играла Вронская из квартиры № 43?

Какую-то сущую ерунду, ни одной главной роли: третью княжну Тугоуховскую в «Горе от ума», в «Половчанских садах» Леонида Леонова учительницу Ручкину тридцати пяти лет, старушку с ребенком в «Кремлевских курантах», Татьяну Хрущ в «Любови Яровой».

От леоновской пьесы веет тоской. Она написана в 1936-м, переписывалась в 1938-м.

Как подсказывает тот же интернет: «В первой редакции пьеса была более лиричной. Однако в сценическом варианте помимо воли автора Пыляев дополнительно к своим качествам отрицательного героя стал еще и шпионом».

Но не надо нервничать. Вся его гадкая деятельность вынесена за театральные кулисы. Как и устранение.

Внезапно Пыляев ударяет палкой по лампе. Свет тухнет. Падение тела и звон стекла. Слабое мерцание угольного тлена из печки пересекается мельканием проходящих ног, — люди, которые пришли с Отшельниковым. В темноте происходит кратковременная схватка. Несколько реплик, и все тихо. Чирканье спички.

И нет Пыляева.

А теперь и дома нет. Придет весна (она чувствуется, вечером вывел собаку, а на дворе пахнет весной: черные проталины, очень ноздреватый и какой-то скомканный снег), и даже памяти не останется — ни от Пыляева, ни от Варвары Вронской, которая играла в 1938 году учительницу Ручкину. Кстати, ставил эту пьесу Немирович-Данченко.

Уж сколько их упало в эту бездну. Приснившиеся люди, приснившиеся люди, где вы все?

…Кстати, когда-то, тоже давным-давно, когда вышла песня на эти стихи Цветаевой, я говорил о ней с подругой моей мачехи Людой П. Люда была удивительной, она еще не сошла с ума (ранние девяностые годы много кого с ума сдвинули; впрочем, у Люды и так на это были свои основания: еще в конце восьмидесятых она периодически ложилась в психиатрическую больницу, но когда мы с ней говорили, в ней была еще доброта и какая-то спокойная ясность мысли).

Только-только появилась эта песня Пугачёвой, и она мне нравилась.

— Нет, — сказала Люда. — Это стихи очень еще молодой девочки. Ведь тогда Цветаевой было только двадцать лет. А Пугачёва поет это уже в сорок. В сорок так не чувствуют. Не может быть во взрослом человеке этого «еще меня любите — за то, что я умру». Такие строчки, не важно, написанные или спетые, — это требование молодости.

Я тогда не согласился, а сейчас бы и спорить не стал.

Конечно, это молодость.

Так только в молодости отважишься написать, не скатываясь в пошлость, как до этого в юности — Юркевичу:

Можно жить без очень многого: без любви, без семьи, без «теплого уголка». Жажду всего этого можно превозмочь. Но как примириться с мыслью, что революции не будет? Вот передо мной какие-то статуи… Как охотно вышвырнула бы я их за окно, с каким восторгом следила бы, как горит наш милый старый дом!

Тут Цветаевой вообще шестнадцать. Как потом маялась Марина Ивановна без дома, мы помним.

И нет больше для нее ни одиннадцати комнат в Трехпрудном, ни зеленого двора в тополях, ни каретного сарая, ни дворника Лукьяна, рязанского мужика, скучавшего по своей деревне. Кстати, этого старинного, шоколадного цвета особняка под № 8 нет уже ни для кого — его снесли.

…И вот теперь разрушают до основания еще один чей-то милый старый дом.

Он стоит и смотрит в торце пустыми глазницами, через которые сквозит февральское московское небо. И крышу дома снесли, и скоро весь разберут. И нет Пыляева.

Не учит свою маленькую роль заслуженная артистка Мордовской АССР Варвара Алексеевна Вронская, не вносит значительный вклад в советскую японистику Эсфирь Файнберг, не делит с ней квартиру № 50 семейство дрессировщика Солодухо, и даже заведующая кафедрой немецкого языка Елена Карловна Добраницкая и ее сын, филолог Казимир Мечиславович Добраницкий, давно уже расстреляны органами НКВД, как и тот злосчастный шпион Пыляев со своей говорящей фамилией.

И не говорите, Марина Ивановна. Все там будем. Рушь, судьба, наш дом. Пусть на его месте вырастет новый. Пусть, сохранив метафоричность, новый автор в другой пьесе «взамен образа города, навсегда занесенного снегами, откуда никто не может вырваться, предложит будущим поколениям образ многоверстных садов, навсегда цветущих и плодоносящих, — место, куда слетаются в нужный или праздничный час и откуда свободно разлетаются могучие сыновья богатырской семьи таких-то» (фамилию можно подставить любую). И пусть они будут похожи на библейских эпических людей; пусть не живут, а священнодействуют; пусть вкушают от плода общих трудов, пусть делят, как было написано в одной безымянной рецензии на эту пьесу, в которой играла Вронская, одно огромное небывалое солнечное яблоко.

Небывалое солнечное яблоко будет, Варвара Алексеевна, а нас с вами — нет. Ни с золотом волос, ни с серебром. Хлеб насущный будет, и кавалькады в чаще, и стремительность событий, и правда, и игра. Но без нас.

Смиритесь.

Рушь, подрядчик номер такой-то, наш дом, не жалей: нам все равно. Нас даже на старых стенах, на старых обоях нет, в выгоревших квадратах от рамок для портретов нет — нигде нет. В нашей жизни в темноте произошла кратковременная схватка, какой-то шум, прозвучало несколько реплик, и все стихло. И потом только чиркает спичка.

Выйдет еще одна героиня Маша, скажет:

Тума-ан какой!.. Что же вы все замолкли? Я хочу, чтоб было весело сегодня. Мой день, мой день. Мальчики… где же ваша музыка, мальчики?!

Вот и все. Будто ничего и не было. Такая вещь. Мальчиков тоже нет.