Глава 15. Койвола, 188…г.

Любопытство однажды меня погубит. После обеда, когда мы проводили Филиппа и отправились по своим комнатам для послеобеденного отдыха, я не смогла усидеть на месте.

Вместо того чтобы предаваться приятной дреме, я тихонько выскользнула из дома и направилась в сторону усадьбы Шереметевых. Их огромный участок с великолепным домом и садом и прочими строениями иначе чем усадьбой, и не назовешь. Какая же это дача!

В саду было тихо. В доме тоже не слышалось голосов, видимо, Андриевская с дочерями отбыли тем же поездом, что и Филипп.

Я обошла дом, надеясь, что делаю это незаметно, но, если меня и увидят, всегда можно признаться, что меня привело сюда беспокойство. Собственно, так оно и было!

Дверь во флигель оказалась незапертой, то ли забыли по рассеянности, то ли кто-то открыл ее перед моим приходом.

В нескольких шагах от входа в маленьком холле обнаружилась следующая дверь, за ней находилась лестница. Здесь не было величественности основного дома, но по лестнице тянулся довольно приличный ковер. Большое окно на лестничной площадке пропускало много света в затененное пространство. Из него открывался вид на подъездную дорожку к дому, с прекрасным видом на деревья, растущие за оградой и вдоль дорожки.

Напряжение внутри нарастало, ладони мои похолодели, несмотря на жаркий день.

Я глубоко вдохнула, чтобы успокоить бешено бьющееся сердце, и повернула дверную ручку единственной двери на втором этаже.

В комнате темно, шторы задернуты. Неубранная кровать опрокинутый стул. Кровать заставила меня слегка помедлить, я врывалась в комнату мужчины и это было абсолютно неприлично. Но в следующий момент я забыла о приличиях, потому что увидела стол, полностью покрытый бумажными листами.

На всех были наброски. Я подносила их, один за другим, к щелке в занавесях, закусив губу, чтобы не закричать. На всех рисунках были женщины. Разные, разного возраста. Некоторые брели куда-то по дороге, одна царапала стену ногтями с выражением ужаса на лице. Больше я не могла смотреть на их искаженные страданием лица и бросила бумаги на стол. Прикрыла глаза и постаралась выбросить из головы увиденное.

Сзади раздался шорох и я вздрогнула. Застыла. Шорох повторился.

Я медленно повернулась и увидела фигуру у стены в дальнем углу комнаты. Как я могла ее не заметить!

Сгорбленный человек царапал стену углем, словно у него кончилась бумага. Волосы растрепаны, рубашка расстегнута, он был настолько худым, что казалось состоит только из кожи и костей. Он не замечал моего присутствия.

- Владимир… это Клеопатра. Клео Ивашкевич-Горецкая. Ты… вы меня помните?

Человек не сделал ни единого движения, чтобы показать, что он слышал и понял эти слова. Взгляд сосредоточен на стене, руки продолжают рисовать. Вот что означает «он не здесь»… Нужно было уходить, но я подошла ближе.

Стена изрисована черным углем, словно он создавал фрески, иллюстрирующие преисподнюю. Даже в слабом свете из щелей в шторах черные рисунки на белой стене хорошо различимы. Женщина прикована к кровати. Мужчина на берегу, топит женщину в реке.

Это настоящий кошмар… Тот рисунок, который делал Владимир, изображал его самого: руки подняты, чтобы закрыть лицо, отчаяние в каждой линии.

Я положила руку ему на плечо. Владимир продолжал рисовать, даже не вздрогнул. Я нажала сильнее, почувствовав кости под своей ладонью.

И тут движения его начали замедляться, а затем и вовсе затихать, словно он возвращался в реальный мир. Вот он моргнул, глядя на стену перед собой. Не желая его пугать, я опустила руку и подождала, посмотрит ли он на меня. Медленно он повернул голову и уставился на меня. В только что пустых глазах вспыхнуло узнавание. Он нахмурился.

- Клео?

Радость захлестнула меня.- Да, да, это я! Тебе надо поесть.

Он вяло покачал головой.- Нет. Слишком устал.

- Тебе нужно что-нибудь поесть, Владимир. Пожалуйста.

Я вздрогнула. Сколько Мишель простоял в двери? Увлеченная рисунками его брата, я не заметила, как он вошел.

Владимир посмотрел на младшего брата, потом на меня. Кивнул.

Мишель окликнул лакея и через несколько минут Владимир в его сопровождении вышел из комнаты. На пороге остановился. Обернулся. Посмотрел на меня.

-Ты вернешься?

Я молчала и он добавил. – Пожалуйста.

- Конечно. Я вернусь. Скоро.

Мы с Мишелем остались вдвоем.

- Что ты здесь делаешь?

- Не знаю. Сама не знаю. Прости за вторжение.

- Оно оказалось целительным для брата. Но… это риск. Я до сих пор полагаю, что Владимир не способен причинить неприятностей кому бы то ни было. Но ты же слышала, что думают все остальные. – голос звучал горько.

- Прости. Я… не подумала.

- Узнаю прежнюю Клео. Ты не изменилась за эти годы. Такая же… импульсивная.

- Сначала делаю, потом думаю?

-Клео, не принимай это все близко к сердцу. Я понимаю, детские воспоминания, наша дружба… но это не твоя проблема. Не нужно вмешиваться в нашу жизнь.

- Прости. Я была не права и сделала глупость.

- Я не против, если ты навестишь брата, как обещала. Но прежде свяжись со мной.

Во взгляде, брошенном на стену, была тревога.

- Эта женщина... у реки. Это Мария?

Мишель молча кивнул.

- Но это же ничего не значит…- я не хотела верить, что Владимир может быть причастен к исчезновению девушки.

- Я уверен, что не значит. Это просто фантазии.

- Может быть, сообщить полиции, чтобы поискали в реке?

- И показать эти рисунки? Отправить брата на виселицу?

Теперь молча кивнула я.

- Клео… пообещай, что никому о них не расскажешь. Даже своей семье.

Я снова кивнула. – Обещаю.

Но я не обещала, что оставлю это просто так.

* * *

Когда я вернулась, послеобеденный отдых ещё не закончился. Я отправилась в свою комнату, собираясь обдумать в тишине всё, что случилось.

Но раздался тихий стук, и в комнату, не поднимая глаз, вошла няня моих племянников.

Феня — молодая девушка из мещан, рано осиротела. Клавдия нашла её бог знает где, но обеим повезло: сестра получила ответственную няню, а Феня — стабильность на годы вперёд.

Сейчас она мялась, смотрела в пол. Я забеспокоилась:

— С детьми всё хорошо?

— Да, барыня. — Она замялась. — Только… говорят, здесь сумасшедший живёт. А если он убьёт нас во сне?

— Здесь нет сумасшедших. Брат господина Шереметева просто болен. И не опасен.

Феня выскользнула из комнаты с сомнением, написанным на милом личике, а я откинулась на подушки. Мне нужно с кем-то посоветоваться, но так, чтобы разговор остался в секрете. Не с родными и не с Мишелем. Мысли упорно подсовывали одно имя.

Я действительно готова ему довериться спустя столько лет? Или мне просто хочется его видеть?

Но других вариантов не было. Я знала, что он надежен. Люди не меняются, иначе нельзя верить в невиновность Владимира. А значит, я могу доверять Петру Вересаеву.

На закате я снова пошла на мост ни минуты не сомневаясь, что встречу его там.

Вересаев выслушал, не задавая вопросов. Помолчал.

— Я понимаю, почему вы хотите помочь Владимиру Шереметеву. Но подумайте, что лучше для него самого. Если эта история получит огласку, он может попасть на виселицу.

— Вы упрекаете меня в безрассудстве?

— Как я смею. Но вы доверились мне и я обязан предупредить. И кроме того, я обеспокоен… за вас.

— Вы можете называть меня как раньше? По имени?

Он улыбнулся:

— Вы были юной девочкой.

— А вы были мне другом. Надеюсь, что и сейчас им остались. А друзья называют друг друга по имени.

Он помолчал. Потом сказал тихо:

— Клео, я всегда буду за вас беспокоиться.

— Почему? — вырвалось у меня. Я прикусила язык, но было поздно.

— Потому что кто-то должен. Сейчас, когда ваш зять уехал, а у Мишеля другие заботы.

— И вы решили взять это бремя на себя?

— Кто-то же должен за вами присматривать. — Он усмехнулся. — Но давайте вернёмся к делу. Вы уверены, что Владимир не замешан?

— Я знаю Владимира. Человек не может настолько измениться. Он никогда не причинил бы вреда этой женщине.

— Как вы объясните рисунки?

— Думаю, он видел, что случилось. И это ухудшило его состояние.

— Как вы собираетесь искать девушку?

— Хочу поговорить с её родителями, с теми, кто с ней общался. А когда будет ясен круг лиц — присмотреться.

— Что ж. Здраво.

— А вы? Пишете? Вас тронули здешние пейзажи? Я рада.

— Почему бы вам не присоединиться?

Я вспыхнула. А действительно, почему бы?

Дома за ужином меня ждал сюрприз.

Пока я любовалась закатом, матушка и Клавдия провели семейный совет и пришли к решению возвращаться в город. Им потребовалось для этого всего полдня без мужского присутствия.

Я растерялась. Сейчас? Когда я решила помочь Владимиру и снова начала писать?

— Я не могу…

— В каком смысле не можешь? — удивилась матушка.

— В городе придётся навещать знакомых, принимать их у себя. А я ещё не готова. Здесь всё проще. И я чувствую, как мои душевные раны заживают.

Матушка смотрела на меня долго, прищурившись.

— Ты хочешь остаться одна? Из-за пейзажей?

— Вы же живёте здесь одна. В этом нет ничего особенного.

— Я старая вдова. А ты — молодая женщина, и вокруг творятся странные вещи. Пропала девушка. Этот несчастный Шереметев, о котором только и говорят.

— Я буду осторожна.

Она вздохнула. Покачала головой. Потом сказала:

— Хорошо. Я разрешу тебе остаться. Но при одном условии.

Я подняла брови. Она выбрала не те слова. Кто может мне что-то запретить?

— Ты должна пообещать мне, дорогая, что не будешь навещать Владимира Шереметева без сопровождения.

— Но…

— Иначе ты поедешь с нами в Петербург. Я не шучу, Клео.

Я пообещала. А что оставалось? Поссориться с матушкой?

Оказалось, что пока я гуляла, нас навестил Мишель. Он просил матушку повлиять на меня, предостеречь от опрометчивых поступков. Утром Мишель отправится с ними на станцию. А ещё он ждёт визитёра — присяжного поверенного из столицы.

Интересно. Стоило мне навестить его брата, как Шереметевым понадобился адвокат?

— Ты уверена, что не передумаешь? — спросила Клавдия.

— Уверена.

Она вздохнула и опустила голову. Меня окутал аромат её французских духов, такой же, как у матушки.

— Я понимаю, ты не можешь оставаться со мной вечно. Но никогда не думала, что придётся прощаться так скоро.

— Это ненадолго. Скоро отыщут девушку, и вы вернётесь. Не сидеть же всё лето в столице.

— Присмотри за Мишелем, Клео.

— Ты смешная. Это он должен за мной присматривать.

— Ты же видела, какой он сейчас. Ранимый, растерянный.

Я сжала её плечо:

— Я присмотрю. А ты слушайся докторов. И если я понадоблюсь, сразу присылай письмо.

— Обещай, что всё мне потом расскажешь. С подробностями. И береги себя.

— Обещаю.

— И удачи с рисованием пейзажей! — она рассмеялась.

— Я тоже тебя люблю, — сказала я, чтобы скрыть слёзы.

* * *

Мне пришлось отправить Вересаеву записку: из-за отъезда домашних я не смогу выйти утром с мольбертом. В остальные дни с удовольствием присоединюсь.

В летнее время станция Койволы очень оживлена, но и сейчас, в самом конце весны, к приходу поезда собиралось множество людей: дачники, продавцы хлеба, выборгских кренделей, воды и прочих полезных штучек. Если ты, по нелепой случайности, не купил в дорогу провизии, все можно приобрести прямо здесь, на перроне. Вся масса дачников по выходе из вагонов усаживалась в таратайки – легкие повозки, которые резво катили по ровным дорогам. Карельский перешеек был одним из самых популярных мест отдыха петербуржцев и дачи на «Северной Ривьере» росли как на дрожжах.

Наконец всё семейство загрузилось в поезд. Мы с Мишелем долго махали им вслед.

У таратайки он остановился, откашлялся:

— Клео… мне надо кое-что тебе сказать. Я не был с тобой до конца честен.

Предчувствие беды повисло в воздухе.

— Я говорил, что брат никогда не выходит без сопровождения. Это не совсем правда. Он уже сбегал. Дважды.

— Когда я пришла, дверь была не заперта.

— Это недопустимо. Я наказал лакея.

— Куда уходил Владимир?

— Не знаю. Оба раза его находили у залива, смотрящим на воду, словно он просто гулял.

— Как он выглядел?

— Умиротворённым. Счастливым. — Мишель помолчал. — Ты спрашиваешь, не мог ли он утопить ту девушку? Он не был с ней знаком.

— Но они могли познакомиться во время его побегов.

— Могли. — Мишель нахмурился. — Поэтому я пригласил присяжного поверенного. Хочу быть готовым к любому повороту.

— Погоди. Нет никаких доказательств, что Владимир совершил что-то противозаконное.

Мишель молчал.

— Есть ещё кое-что, — поняла я. — Чего ты не сказал.

— Доктор Смолев, психиатр, который лечил брата, сказал, что я совершаю ошибку, забирая Владимира. Я не стал его слушать. — Лицо Мишеля исказилось. — Но что, если я ошибаюсь? Я ограничил визиты психиатра. А вдруг зря?

— Почему ты это сделал?

— Потому что Владимир счастливее, когда не видит этого человека. И потому что Смолев оговаривает брата: отец платил ему большие деньги, а теперь он их не получает. Клео, если бы ты видела брата, когда я забрал его из лечебницы… Он едва помнил моё имя.

— Но теперь ты беспокоишься.

— Я не думаю, что он причастен. Но все время думаю - как я могу быть уверен?

— Тогда нам просто придётся доказать его непричастность, — сказала я.

Мишель растерялся:

— Как?

— Найти эту девушку. Организуешь мне встречу с её отцом?

— Ну… это легко.

— Хорошо бы ещё узнать, что выяснила полиция.

— Они не оценят нашего вмешательства.

Я оценила слово «нашего». Теперь нас уже трое. Осталось признаться Мишелю, что я нарушила обещание и рассказала всё Вересаеву. И надо написать сестре в Петербург. Клавдия наверняка изнывает от скуки. Так пусть наведет справки о докторе Смолеве.

— Клео… я не хочу, чтобы наше имя связывали с пропавшей девушкой. Даже намёками. Я договорюсь о встрече с её отцом, но с тобой пойдёт Владислав Ксаверьевич.

— Кто?

— Оленевский. Присяжный поверенный из Петербурга

* * *

Мы вышли в предрассветных сумерках. Было зябко, но в лесу заливались птицы. Я думала, что Вересаев поведёт меня на мост, на то место, где мы встретились накануне. Но он свернул на тропинку, которая вилась вдоль реки к заливу.

— Там свет интереснее,- ответил он на мой немой вопрос. — Мост хорош вечером. А утром вода у залива серебряная, почти белая. Тени длинные, и ветра почти нет.

Он нёс мольберты. Я коробку с красками. Мы не говорили, боясь спугнуть хрупкую тишину перед рассветом: лишь хрустит гравий под ногами и где-то далеко лает собака.

У залива было пусто. Вода стояла неподвижно, как зеркало, в котором отражалось бледное небо без единого облака. На том берегу спал карельский лес, еще чуть-чуть и он наполнится светом. Такая хрупкость и прозрачность - тишины, стволов, пейзажа возможна только здесь, на этих северных берегах. Вересаев поставил мольберт на пригорке.

— Вот здесь, — сказал он.

Я ждала, что он начнёт объяснять, как ложится свет, как лучше смешать чтобы найти верный тон. Но он молча взялся за кисть, и я сделала то же самое.

Я почти забыла, как это — смотреть на мир через прицел будущей картины: не просто видеть реку и лес, а ловить, как рассвет окрашивает в розовое, а потом золотит верхушки деревьев, видеть, что вода у берега темнее, чем на середине, замечать, как тени от облаков ползут по траве.

Вересаев не мешал. Он был рядом, я слышала, как касается холста его кисть, как он изредка отступает на шаг назад, чтобы оценить результат.

— Вы не изменились, — сказала я, не отрываясь от холста. — Вы всегда молчали во время работы. Меня это бесило.

— А теперь?

— Теперь я понимаю. Слова мешают.

Он усмехнулся.

Солнце поднялось выше. Вода потеряла серебро, стала прозрачной, и на том берегу проступили детали: тропинка, старый пень, серебряный ствол осины. Я задержала на них взгляд, пытаясь уловить игру света. Получалось плохо.

— Не торопитесь, — сказал Вересаев. — Свет не убежит.

— Он всегда убегает. Это я помню.

— Да. Но утро повторится завтра. И послезавтра.

Я промолчала. Не спросила: «А вы повторитесь?»

Мы работали до тех пор, пока солнце не встало по-настоящему высоко и тени не стали короткими, почти незаметными. Вересаев первым отложил кисть.

— Отличный этюд, Клео.

— Вы его еще не видели.

— Я видел вашу руку. Она не дрожала.

Он подошёл ко мне, заглянул через плечо. Я замерла. Он был так близко, что я чувствовала запах краски и чего-то ещё — дерева, утра, солнца.

— Вы помните, что я говорил вам на Кавказе? — спросил он тихо.

— Я все помню.

— И про свет?

— И про свет. И про терпение.

Он кивнул, но не отошёл. Глядя на мой холст, сказал:

— Знаете, Клео, в живописи меня всегда удивляло одно. Люди боятся тьмы. Они думают, что свет — это добро, а тьма — зло. Но посмотрите на этот залив. Без теней вода была бы плоской, мёртвой. Без тёмных ветвей лес потерял бы глубину. Свет и тьма — не враги. Они создают красоту только вместе.

— Вы о чём?

— О равновесии. Там, где свет, всегда рядом тень. Нельзя отделить одно от другого. И в жизни так же. Нельзя иметь одно без другого. — Он помолчал. — Счастье — без потерь. Свободу — без одиночества. Любовь — без страха её потерять.

Я смотрела на его отражение в воде — расплывчатое, неверное.

— Вы так и не женились? — спросила я. — Боитесь, что свет не удержится без тьмы?

Он не ответил. Только провёл пальцем по краю моего холста, где краска ещё не высохла.

— Смешение света и теней создаёт красоту, — повторил он. — Но иногда тень оказывается длиннее, чем мы ожидали. И тогда света уже не хватает, чтобы её отогреть.

Он отступил на шаг.

— Вы научились терпению, Клео. Надеюсь, вы никогда не разучитесь видеть свет даже там, где кажется, что его нет.

Я не знала, что ответить. В горле стоял ком.

— Вы будете приходить писать со мной каждый день? — спросила я, чтобы сказать хоть что-то.

— Если вы позволите.

— Я позволю.

Он улыбнулся — той самой тихой улыбкой, которую я помнила двадцать лет.

— Тогда до завтра.

Он взял мольберт и пошёл к тропинке. Я осталась стоять у воды, сжимая в руке кисть. Солнце уже поднялось высоко, тени стали короткими, почти незаметными. Но я знала: они никуда не делись. Они просто ждали вечера.