В монастырской среде сформировалось учение, разделяющее христиан на две категории: монахов, имеющих доступ к высшему духовному совершенству, и мирян, которым такое совершенство недоступно. Аскетическая традиция постепенно выстроила иерархию спасения, где созерцательная жизнь ставилась неизмеримо выше деятельной, а отречение от мира — выше служения в нём. Это различение, не имеющее основания в апостольском учении, фактически воспроизвело ту самую структуру «посвящённых» и «профанов», которую Евангелие упразднило.
Исаак Сирин в своём тринадцатом слове первого тома открыто провозглашает эту духовную дискриминацию с поразительной откровенностью:
«Если милостыня, или любовь, или милосердие, или что-либо, почитаемое сделанным для Бога, препятствуют твоему безмолвию, обращают око твоё на мир, ввергают тебя в заботу, помрачают в тебе памятование о Боге… разрешают воздержание чувств твоих, воскрешают для мира тебя, умершего миру… низводят тебя и поставляют на стороне мирян, — то да погибнет такая правда! Ибо выполнять обязанность любви… есть дело для людей мирских, а если и монахов, то недостаточных, не пребывающих в безмолвии» (Слова подвижнические. 13[262]).
Монашеская традиция выстроила иерархию добродетелей, в которой созерцание оказалось выше деятельной любви. Заповедь о любви к ближнему, которую Христос назвал второй величайшей и подобной первой, была отнесена к низшей ступени духовной жизни — приемлемой для мирян, но недостаточной для подвижников. Милосердие, которое апостол Павел поставил выше веры и надежды, стало рассматриваться как препятствие безмолвию. Любовь к ближнему, о которой апостол Иоанн писал как о признаке пребывания в Боге, оказалась подчинена «высшей» любви — созерцательному единению, не требующему ближнего вовсе. Это переворачивание евангельских приоритетов совершалось под видом их углубления.
Исаак продолжает:
«А тем, которые действительно избрали для себя отшельничество от мира и телом, и умом, чтобы установить мысли свои в уединённой молитве, в омертвении для всего преходящего, для зрения мирских вещей и для памятования о них, — таковым не подобает служить Христу деланием чего-либо телесного и правдой дел явных… надлежит приносить Христу чистую и непорочную жертву помыслов как первый плод возделывания самих себя и телесную скорбь в терпении опасностей, ради будущего упования» (Слова подвижнические. 13[263]).
Служение ближнему объявляется неподобающим для истинного монаха. Правда дел явных отвергается ради жертвы помыслов. Но что сказал Христос? «Алкал Я, и вы дали Мне есть; жаждал, и вы напоили Меня; был странником, и вы приняли Меня; был наг, и вы одели Меня; был болен, и вы посетили Меня; в темнице был, и вы пришли ко Мне» (Мф. 25:35–36). И когда праведники спрашивали, когда они это делали, Он ответил: «Так как вы сделали это одному из сих братьев Моих меньших, то сделали Мне» (Мф. 25:40). Апостол Иаков провозглашает, что «чистое и непорочное благочестие пред Богом и Отцем есть то, чтобы призирать сирот и вдов в их скорбях и хранить себя неосквернённым от мира» (Иак. 1:27). Но монашеское учение объявляет всё это делом для мирских и недостаточных.
Епископ Игнатий Брянчанинов развивает эту иерархию спасения с систематической последовательностью:
«Живущие благочестно посреди мира по евангельским заповедям уподобляются уже благими нравами и настроением душевным Сыну Божию, но отрекшиеся от мира, распявшие плоть свою подвижничеством, привлекшие в себя благодать Святого Духа по причине умерщвления плоти для греха, стяжают особенное сходство с Богочеловеком. Они Духом Божиим водятся, и суть сынове Божии, по благодати, образовав себя по образу Небесного Человека, второго Человека, Богочеловека» (Аскетические опыты. Ч. 2. Слово о спасении и о христианском совершенстве[264]).
Словно архитектор вавилонской башни, епископ Игнатий выстраивает ступени духовной иерархии. Миряне, живущие благочестиво, лишь уподобляются Сыну Божию нравами и настроением. Монахи же стяжают особенное сходство с Богочеловеком, они Духом Божиим водятся, они суть сыны Божии. Получается, что миряне — не совсем сыны, но подобие сынов, тени истинных чад Божиих, которыми являются только монахи.
Он продолжает:
«Из ответов Господа юноше мы научаемся, что два блаженных состояния уготованы Господом для верующих в Него: состояние спасения и состояние христианского совершенства. Из этих же ответов Господа со всей ясностью усматривается, что блаженное состояние спасения доступно для всех вообще христиан; но совершенство могут получить только те христиане, которые единовременно раздадут имение свое нищим и, отрешившись от всех связей с миром, последуют Христу, взяв крест» (Аскетическая проповедь. Слово о спасении и совершенстве[265]).
Но насколько это толкование согласуется с древней Церковью? Климент Александрийский во втором веке, задолго до расцвета монашеского движения, предлагает совершенно иное понимание встречи Христа с богатым юношей, понимание столь здравое и трезвое, что оно обличает монашеское извращение этого текста. Он пишет:
«Следовательно, если ты хочешь, если действительно хочешь и сам себя не обманываешь, то приобрети недостающее тебе. Одного недостает тебе… что свойственно лишь тем, кто имеет жизнь в себе… “Продай имение твоё”. Но что значит это? Не это повелевает Господь, о чём некоторые слишком поспешно думают, что наличное своё имущество он должен был разбросать и со своими богатствами расстаться; нет, он должен был только (ложные) мнения относительно богатства из своей души выкинуть, алчность и жажду их, беспокоиться о них перестать, устранить со своего пути эти терния жизни, заглушающие собой семена Слова» (Кто из богатых спасется. 10–11[266]).
Климент справедливо замечает: «Потому что вовсе не представляет собою чего-либо великого и достойного подражания в чём-нибудь недостаток иметь без отношения к (вечной) жизни. Если бы это было так, то вовсе ничего не имеющие, но, ходя обнажёнными, выпрашивающие, что необходимо на день, по дорогам располагающиеся нищие, Бога же и праведности Божией не знающие, единственно из-за этой крайней нищеты своей, из-за этой беспомощности жизни, из-за этого неимения вещей ничтожнейших должны были бы считаемы быть за людей счастливейших и богоугодных, и за наследников жизни вечной» (Кто из богатых спасется. 11[267]).
Более того, он указывает: «И это не новое что-либо, от богатства отрекаться и оное нищим или бедным раздавать; многие это делали и до пришествия Спасителя. Одни из-за того, чтобы досужее было заниматься науками и мёртвой мудростью, другие из-за хвастовства и тщеславия, как, например, Анаксагор, Демокрит, Кратес… Не чувственное что-либо заповедует Он, что и другими было делаемо, а нечто другое… а именно: самую душу и её образ мыслей и расположений обнажать от того, что страстями порождается, и с корнем инородное из сердца вырывать и выбрасывать» (Кто из богатых спасется. 11–12[268]).
И затем Климент произносит слова, которые пророчески обличают будущую монашескую гордыню: «Те из древних, которые пренебрегали внешними вещами, хотя и отказывались от своих имений и даже уничтожали оные… но душевные страсти, полагаю я, при этом они расширяли, потому что они впадали в гордость, в тщеславие и суетность, начинали презирать прочих людей, о себе самих думая, что они сделали нечто превышеественное» (Кто из богатых спасется. 12[269]).
Эта мысль поразительно точно описывает то, что произошло в монашеской традиции. Внешнее отречение от мира стало источником духовной гордыни, презрения к мирянам и самовозвеличивания. Иоанн Лествичник доводит это до абсолютного предела, провозглашая с пугающей откровенностью:
«Все желающие с пламенным усердием проходить подвиг (иночества), рассмотрим внимательно, как Господь всех пребывающих в мире и живых назвал мёртвыми, сказав некоему: “Oставь мёртвым, — то есть мирянам, умершим в суете мирской, — погребать мёртвых телом» (Лествица. 2. 5[270]).
Он продолжает:
«Никто увенчанным не войдёт в небесный чертог, если не совершит первого, второго и третьего отречения… “Изыдите от среды их, и отлучитеся… и нечистоте мира не прикасайтеся… глаголет Господь” (2 Кор. 6:17). Ибо кто из мирян сотворил когда-нибудь чудеса? Кто воскресил мёртвых? Кто изгнал бесов? Никто. Всё это — победные почести иноков и мир не может вместить оных; если же бы мог, то к чему было бы монашество и удаление из мира?» (Лествица. 2. 9[271]).
Абсурдность этого утверждения столь вопиющая, что разум отказывается постичь, как подобная ложь могла войти в церковную традицию. Получается, что все в миру, включая жениха и невесту на браке в Кане Галилейской, где Господь совершил первое знамение, являются мёртвыми. Апостол Пётр со своей женой — мёртвый. Сотник Корнилий со своим домом, на которого сошёл Дух Святой — мёртвый. Лидия, торговавшая багряницей, чьё сердце отверз Господь — мёртвая. Филиппийский темничный страж с семьёй, крестившиеся в ту же ночь — мёртвые. Зато Лествичник и его коллеги, удалившиеся в монастыри — живые.
Также забывается с поразительной избирательностью памяти, что чудеса, пророчества и знамения творили по дару Господа христиане апостольского века, многие христиане первых веков, мученики — и большинство из них были мирянами, а не монахами. Стефан первомученик, полный веры и силы, совершал великие чудеса и знамения в народе — был ли он монахом? Филипп благовестник, который творил чудеса в Самарии, так что народ единодушно внимал тому, что он говорил, видя знамения, которые он творил — был ли он анахоретом? Анания, исцеливший Савла в Дамаске — был ли он безмолвником?
Каллист Ангеликуд выстраивает систему ещё более железную, не оставляющую мирянам никакой надежды:
«Нельзя покаяться без безмолвия; нельзя сколько-нибудь коснуться чистоты без анахоретства; невозможно, при видании людей и беседах с ними, сподобиться умного зрения Бога и молитвенной беседы с Ним. Почему те, кого объемлет заботливое желание покаяться в своих прегрешениях, очиститься от страстей, достигнуть и вкусить созерцания Бога и беседы с Ним, — что есть предел и цель живущих по Богу, и залог вечного Божия наследия, — всеми способами взыскивают безмолвия, наиполезнейшим делом для себя почитая удаление от людей и анахоретство» (Слово 22, О безмолвнической жизни. 1[272]).
Словно судья верховный, Каллист выносит приговор всему христианскому миру: нельзя покаяться без безмолвия, нельзя коснуться чистоты без анахоретства, невозможно сподобиться умного зрения Бога при видении людей. Цель жизни — созерцание Бога, это предел живущих по Богу, это залог вечного наследия. Не Дух Святой, дарованный возрождённым верой, но созерцание Бога в безмолвии анахоретства становится залогом вечной жизни. Вывод неизбежен: без анахоретства нет спасения и жизни в Боге.
Исаак Сирин даже спрашивает риторически: «Но как возможно нам видеть всех хорошими, если не обладаем мы безмолвием?» (Второе собрание. Беседа 1. 64[273]). Получается, что любовь к ближнему, христианское видение добра в людях, милосердие — всё это невозможно без монашеского безмолвия. Миряне, живущие в миру, по определению не могут видеть всех хорошими, не могут любить по-настоящему, не могут исполнить заповедь Христа.
Ещё более поразительно учение о том, что сыном Божиим человек становится не в результате жертвы Иисуса и примирения с Богом, а в результате подвига равноангельских. Исаак Сирин во втором томе, беседе двадцатой, провозглашает:
«Духовному же [человеку] ничто из этого [не свойственно], но пребывает он в знании и в радости божественной, ибо сделался он сыном [божиим] и причастником тайны Божией. Из этого понимает человек меру знания своего и подвижничества своего, [а именно] из тех движений, которые возникают в нём постоянно, пока пребывает он в подвигах своих и в знании своём [в течение] краткого срока земной жизни своей» (Второе собрание. Беседа 20. 16[274]).
Здесь мы касаемся самой глубины заблуждения. Из движений, возникающих в процессе подвижничества, Исаак понимает, что он сын Божий. Не из обетований Божиих, не из крови Христа, не из дара усыновления через веру, но из субъективных духовных переживаний в процессе аскетического подвига. Если не чувствуешь движений — не сын ты вовсе. Статус сыновства определяется не объективным фактом искупления, но субъективным опытом мистических состояний.
Что же это означает для простой христианки-инвалида с ДЦП, которую Сам Христос утешает в её нечеловеческих страданиях, которая прожила всю жизнь в целомудрии, смиренно несла свой крест? Она не чадо Божие, потому что её по равноангельскому чину не будут хоронить, в святцы она не попадёт, движений духовных от подвижничества у неё нет, созерцания света она не достигла. Статус не тот. Она может верить во Христа, любить Его, хранить целомудрие, терпеть страдания — но сыном Божиим в полном смысле не является, потому что не прошла путь монашеского делания.
В эту же систему прекрасно встраивается видение монаха Силуана:
«Много лет болит душа моя от мысли, что вот мы, монахи, отреклись от мира, покинули и родных, и родину, оставили всё, что составляет обычно жизнь людей; дали обеты пред Богом, и святыми ангелами, и людьми жить по закону Христа; отказались от своей воли и проводим, в сущности, мучительную жизнь, и всё же не преуспеваем в добре… А когда встречаю мирских, то вижу, что живут они в великом невежестве, нерадиво и не каются… И вот, в прошлом году, когда я так в отчаянии, усталый от плача, ночью лежал на полу, явился Господь и спросил меня: “Ты почему так плачешь?”… Я молчу… “Разве ты не знаешь, что Я буду судить мир?”… Я опять молчу… Господь говорит: “Я помилую всякого человека, который хотя бы однажды в жизни призвал Бога”… Во мне пробежала мысль: “Тогда зачем мы так мучаемся на всякий день?” Господь на движение моей мысли отвечает: “Те, что страдают за заповедь Мою, в Царствии Небесном будут Моими друзьями, а остальных я только помилую”»[275].
Потрясающая гордыня этого видения не нуждается в развёрнутых комментариях. Силуан, сидя в уютном, прекрасном, тёплом греческом монастыре, вкушая апельсины и варенье из айвы, путешествуя из Дохиара в Хилиандар через вечнозелёные кипарисы под ласковым средиземноморским солнцем, считал, что сильно страдал, что проводил мучительную жизнь. Мирским и не снилось его страдания. А христианка-инвалид, брошенная всем миром, пережившая несколько клинических смертей, не способная сама себе помыть голову, через окно туалета в приюте семнадцать лет познававшая мир, пережившая операции без обезболивающих, от ковида перенёсшая осложнения на мозге и при этом смиренная, радостная и весёлая — она, конечно, не друг Божий, как мучившийся здоровый мужик Силуан в греческом раю. Но, спасибо, хоть помилование ей оставили. Она только будет помилована, как и все мирские, живущие в великом невежестве и нерадиво. Тем и будем благодарны нашим благодетелям-монахам, друзьям Божиим.
В итоге всё монашеское учение сводится к чудовищному утверждению: те, кто не получил опыт созерцания света и не очистил себя от страстей, не спасутся в полном смысле. Исаак Сирин пишет:
«Если [человек] умирает, не увидев вблизи это место [духовного состояния], то, думаю, его наследие будет вместе с теми из древних праведников, которые ожидали совершенства, но […] не узрели его»[276].
Совершенство, оказывается, человек приобретает сам. Не Христовой праведностью, вменённой верующему, не Его сыновством, передаваемым через усыновление, не Его жертвой, принятой верой, не Его кровью, омывающей от всякого греха, не возрождением от Духа, но личным успехом в созерцании и аскетической практике. Робер Бёле в книге о безвидном свете свидетельствует об этом учении:
«Иоанн Дальятский не преподаёт оригинального учения, но его доктрина очень близка к учению Макария, когда ему случается говорить, что вход в место, где в вечности пребывает Господь, превыше облака Его славы, невозможен для того, кто не имел такого опыта ещё в этой жизни, или что “все, кто не видели этих вещей, ещё пребывают среди мёртвых”»[277].
Всё это учение является прямым, вопиющим, богохульным отрицанием библейского благовестия. Апостол Павел провозглашает громом с неба, что «во Христе Иисусе ни обрезание не имеет силы, ни необрезание, но вера, действующая любовью» (Гал. 5:6). Он говорит галатам, что «если вы Христовы, то вы семя Авраамово и по обетованию наследники» (Гал. 3:29). Не монахи Христовы, не аскеты Христовы, не безмолвники Христовы, но все верующие во имя Его. Апостол Иоанн пишет словами кристальной ясности, что «всем верующим во имя Его дал власть быть чадами Божиими, которые не от крови, не от хотения плоти, не от хотения мужа, но от Бога родились» (Ин. 1:12–13). Нигде, ни в одной строке Священного Писания не сказано, что только монахи — чада Божии, или что миряне — второсортные христиане, или что безмолвие необходимо для спасения.
Павел ясно учит, разрушая всякую духовную иерархию, что есть различные дарования, но один Дух, и различные служения, но один Господь. «Одному даётся слово мудрости, другому слово знания, иному вера, иному дары исцелений, иному чудотворения, иному пророчество, иному различение духов, иному разные языки, иному истолкование языков. Всё же сие производит один и тот же Дух, разделяя каждому особо, как Ему угодно» (1 Кор. 12:5–11). Нет никакого указания на то, что монашество является высшим путём или что безбрачие превосходнее брака в смысле спасения.
Более того, Павел прямо предупреждает Тимофея пророческим словом о духах обольстителях, которые придут в последние времена: «В последние времена отступят некоторые от веры, внимая духам обольстителям и учениям бесовским, через лицемерие лжесловесников, сожжённых в совести своей, запрещающих вступать в брак и употреблять в пищу то, что Бог сотворил, дабы верные и познавшие истину вкушали с благодарением» (1 Тим. 4: 1–3). Он настаивает с апостольской властью, что «всё, созданное Богом, хорошо, и ничто не предосудительно, если принимается с благодарением, потому что освящается словом Божиим и молитвою» (1 Тим. 4:4–5).
Монашеское учение о превосходстве безбрачия и аскетизма как путей к совершенному спасению фактически подпадает под это апостольское предупреждение. Оно создаёт систему заслуг и достижений, в которой человек спасается не благодатью через веру, но своими аскетическими подвигами и мистическими опытами. Это возвращение к спасению по делам, против которого так страстно боролся апостол язычников. Он говорит ефесянам громовым голосом, разрушающим все человеческие претензии: «Благодатью вы спасены через веру, и сие не от вас, Божий дар, не от дел, чтобы никто не хвалился» (Еф. 2:8). Но монашеское учение делает спасение зависимым от дел аскетизма, безмолвия, созерцания, что даёт монахам основание хвалиться и презирать мирян как духовно неполноценных.
Неслучайно главное сопротивление августиновскому учению о благодати после торжественного осуждения пелагианства на соборах вспыхнуло именно в монастырях Южной Галлии, в тех обителях, где под сводами тишины выращивался особый род христианской гордыни. Монахи Лерина и Массилии восстали против Августина не потому, что не поняли его богословия, но именно потому, что поняли слишком хорошо — поняли, что учение о суверенной благодати, о незаслуженном избрании, о монергическом спасении разрушает саму основу их духовной элитарности. Как же мог принять всеблаженный ангелоподобный небожитель, который через подвиги безмолвия, через труды аскезы, через годы созерцательного делания отличил себя от несовершенства мирских христиан, идею о том, что его спасение ничуть не более заслуженно, чем спасение простого мирянина? Что его монашеский статус не даёт ему никакого преимущества перед Богом? Что младенец, умирающий сразу после крещения, войдёт в те же небесные чертоги, что и старец, проведший семьдесят лет в пустыне? Полумонашеское движение, получившее название полупелагианства, было не богословским недоразумением, но инстинктивным восстанием монашеской гордыни против евангельского равенства всех искупленных. Эти галльские монахи требовали оставить человеку хотя бы малую долю в деле спасения, хотя бы первый шаг к Богу, хотя бы начальное движение воли — не из заботы о человеческом достоинстве, но из страха потерять основание для своего духовного превосходства. Ибо если спасение всецело от Бога, если избрание предвечно, если благодать непреодолима — то чем может хвалиться монах перед мирянином? Чем может гордиться подвижник перед простецом? На чём может основать своё притязание на особую близость к Богу тот, кто раздал имение и ушёл в пустыню? Августин разрушал монастырские башни вавилонские одним учением о благодати, и строители этих башен яростно сопротивлялись, облачая свою гордыню в одежды заботы о человеческой свободе и ответственности.