Я стою на краю света. Мне всегда так кажется, когда поднимаюсь на этот холм. Высоко-высоко, туда, где воздух становится чистым и прозрачным, как горный ручей. Внизу, в долине, притаился наш аул, будто игрушечный, из белого камня и красной черепицы. Отсюда не слышно людских голосов, только ветер. Вечный горный ветер, шепчет мне в ухо на своём таинственном языке. Он треплет мои светло-русые волосы, за которые «Он» когда-то дал мне имя. Сырыф. Светленькая.

Я закрываю глаза, и ветер уносит меня назад. Не в больницу, где всё началось, и не к нему. Он несёт меня домой. Туда, где пахло тёплым домашним хлебом из печи и сушёными травами, которые мама развешивала пучками на белой стене. Я снова маленькая. Босиком, по нагретым за день каменным плитам двора бегу на голос матери.

– Света! Светик! Где ты?

– Я здесь, мамочка! – кричу я, забираясь на низкую ограду террасы.

Она выходит из дома, вытирая руки о фартук. В её глазах, таких же зелёных, как мои, – бесконечная усталость и невероятно глубокая любовь. Мама родила меня поздно. Назло тем, кто думал, что пора ей готовиться нянчить внуков. Становиться бабушкой. Я стала нежданным чудом, после троих, уже почти взрослых сыновей. Ворчливый ласковый голос звал домой так, как умела только она.

– Опять как коза по скалам скачешь? Слезай немедленно, пора ужинать.

Я спрыгиваю, грациозно, как кошка. Мне нравится ощущение полёта, лёгкости в теле. Делаю несколько незамысловатых па. Душа рвётся петь от окружающей меня красоты. Руки плавно обнимают воздух. Представляю себя на огромной сцене в красивой пачке балерины. Белым лебедем, что видела по телевизору.

– Мама, а можно я сегодня спою? После ужина? Для всех?

Она вздыхает, гладит меня по голове.

– Опять за своё? Доченька, ну, когда ты угомонишься? Пение, танцы… Это не для наших женщин. Скоро замуж начнут звать, надо быть скромной.

– Фу-у-у…– фырчу недовольно при слове «муж». Папа обещал, что не станет отдавать меня против воли.

В доме пахнет бараниной с черносливом и корицей. Отец и братья уже сидят за низким столом. Серьёзные, породистые лица мужчин, смягчаются при моем появлении. Я – всеобщая слабость. Их маленькое солнце. Отец молча кладёт на мою тарелку самый лучший кусок. Забираю и ухожу на свою половину. Чувствую его любовь, суровую и безграничную, как эти горы.

На небе зажигаются первые, самые яркие звёзды, я не выдерживаю. В гостиной, где на стенах висят старые ковры, беру мамин шёлковый платок, цвета спелого граната. Он пахнет её духами.

– Папа, смотри! – говорю я, и моё тело само начинает двигаться в такт музыке, что звучит в моей голове. Напеваю индийскую мелодию, что слышала по телевизору.

– Джимми-Джимми, ача-ача…

Платок в моих руках становится то крылом птицы, то волной, то покрывалом невесты. Я кружусь и пою. Братья перестают говорить, смотрят на меня. Сначала с удивлением, потом с восхищением. Отец хлопает в ладоши, улыбается редкой, солнечной улыбкой. Мама стоит в дверях, и на её лице – гордость и тревога.

Чувствую, как во мне зажигается огонёк счастья, свободы, полёта. Я – движение, звук, жизнь! Летаю по сцене под восхищёнными взглядами.

Вдруг музыка обрывается. Не в моей голове, а в комнате. Отец перестаёт хлопать. Его лицо становится строгим, каменным.

– Хватит, Света, – говорит он тихо, но так, что слова падают тяжёлыми камнями.

Я замираю. Платок выскальзывает из пальцев и бесшумно сползает на ковёр.

– Но, папа… я…

–Я сказал, хватит. Нельзя. Это не для чужих глаз. Позор.

Тяжёлое слово «позор» зависает в воздухе. Давит на душу. Сцена со зрителями в голове девочки-фантазёрки становится таящей дымкой. Огонёк внутри меня гаснет. Стыдливо опускаю голову, поднимаю платок и молча уношу его маме. Она предупреждала, а я не послушала. Мама всегда права…

Больше я не танцую перед семьёй.

Тогда я думала, что это и есть самый большой стыд и самая большая боль – запрет открывать то, что составляет твою душу. Не подозревала, что настоящий позор пахнет не упрёками отца. Он отдаёт сладковатым запахом больничного антисептика в кабинете мужчины, который клянётся тебе в любви. Что настоящая боль способна не просто погасить огонёк, а превратить в пепел сердце, разбитое на тысячи мелких осколков.

Он называл меня Сырыф. Светленькая. И сейчас, чувствуя на щеке ладонь ветра, я понимаю – он был прав. Я и есть свет.

Это моя история. История падения, горького пепла и возрождения, подобного весне в горах. Когда талый снег обнажает не грязь, а молодую, сочную траву, полную сил, чтобы тянуться к небу…