Ночь в машине тянется бесконечно. Никита капризничает на заднем сиденье.

– Хочу домой, мама! Спать в своей кроватке! Хочу к папе!

Каждое его слово – раскалённый гвоздь в моё сердце. Как объяснить пятилетнему ребёнку, что нашего дома больше нет? Что его папа превратился в чудовище, которое хочет запереть нас в клетке? Качаю его, напеваю старую колыбельную, а сама смотрю в тёмное окно на мир, который в одно мгновение стал враждебным.

Под утро он наконец затихает, измученный слезами. Я не смыкаю глаз. Во мне бушует ураган – странная смесь леденящего отчаяния и стальной решимости. Я не могу вечно сидеть в этой машине. Не могу вернуться к родителям. Не могу вернуться к Тихону – одна эта мысль вызывает тошноту. Остаётся единственный путь – вперёд. В никуда.

Небо затянуто облаками.

– Мама, я хочу есть, – слабый голосок сына раздаётся сзади, когда за окном прорезается первый солнечный луч.

– Сейчас, родной, сейчас всё будет.

Завожу машину. В ближайший супермаркете покупаю йогурт, сок, булочку. Сама не могу проглотить ни крошки. Смотрю на сына, пока он ест на парковке и принимаю окончательное решение.

– Никита, слушай меня внимательно. Мы с тобой сегодня играем в одну очень важную игру. В секретных агентов.

Яркие глазёнки вспыхивают интересом.

– В каких агентов?

– Мы с тобой уезжаем в секретную командировку. Надолго. Но чтобы никто не догадался, нам нужно кое-что сделать. Сначала заедем к бабушке с дедушкой, заберём остатки твоих вещей. Скажем, что помирились с папой и едем домой. Это наша легенда. Понял?

Он кивает, вовлечённый в игру. Разрушать веру сына в отца я не стану. Время для этого придёт позже. Сейчас мне нужно его доверие.

– А папа в командировке?

– Да, сынок. Папа будет в командировке. Очень надолго.

Едем к родителям. Чувствую себя предательницей, но другого выхода нет. Они не отпустят, устроят скандал, вызовут Тихона. Нельзя терять ни минуты.

– Мама, папа, всё хорошо, – вхожу в квартиру с самой светлой улыбкой, на какую способна. – Тихон извинился. Мы помирились. Заберу остатки вещей Никитки, и поедем домой.

Мама вздыхает с облегчением.

– Ну, вот и славно! Я говорила, что нельзя рубить с плеча! Мужчины они как малые дети, их нужно баловать и прощать.

Папа хлопает меня по плечу.

– Молодец, дочка. Держись за семью. Развод – это крайность.

Они помогают собрать Никиткины вещи. Я не сопротивляюсь. Мне нужна его одежда и игрушки. Всё, что может создать подобие уюта там, где нам предстоит жить.

– Вы прямо сейчас уезжаете? – мама смотрит в бледное личико внука. – Может, позавтракаете?

– Нет, спасибо. Тихон ждёт. Хочет сам отвезти Никиту в садик.

Ещё одна ложь. Ещё один стыд. Но я должна играть роль до конца.

Прощаемся. Выхожу из их квартиры с тяжёлой сумкой в одной руке и с ладошкой Никиты – в другой. Возможно, они в последний раз смотрят на меня как на любимую дочь. Теперь я для них – проблема.

– Куда мы едем, мама? Домой? – спрашивает Никита, когда садимся в машину.

– Сначала нужно заехать в наш старый дом за кое-какими вещами. Но папы там не будет. Он на работе. Мы – секретные агенты, помнишь?

– Помню! – он радостно хлопает в ладоши.

Веду машину в сторону нашей – вернее, уже только мужа – квартиры. Сердце громко колотится. Впереди самый рискованный этап. Я должна успеть забрать вещи, пока Тихон на работе. Рассчитываю на его педантичность. Он всегда уходит ровно в восемь тридцать.

Несколько раз объезжаю вокруг дома, высматривая его машину. Убедившись, что её нет, паркуюсь в отдалении.

– Никита, слушай, – оборачиваюсь к нему. – Заходим в квартиру очень быстро. Берёшь самую любимую игрушку. Только одну! И сразу уезжаем. Понял?

– Понял! Я возьму робота!

Входим в подъезд. Каждый шаг отзывается эхом в душе. Вот лифт, в котором мы целовались. Вот трещинка на потолке, которую мы вместе разглядывали. Вот наша дверь, которую он захлопнул, пытаясь запереть меня внутри…

Ключ всё ещё у меня. Вставляю в замок дрожащей рукой. Прислушиваюсь. Тишина. Открываю.

В квартире пахнет Тихоном. Всё чисто, прибрано. Будто ничего не случилось.

– Живо, Никита! – шепчу.

Он бежит в свою комнату. Я лечу в спальню. Первым делом – его свидетельство о рождении, мои дипломы, полисы. Сгребаю в сумку содержимое верхнего ящика комода. Открываю потайной ящик в глубине шкафа. Там пачка денег. Сую в карман джинсов.

Оглядываюсь. Мои украшения. Кольцо с сапфиром, подаренное на рождение Никиты. Серёжки от мамы. Всё в шкатулке на туалетном столике. Захлопываю крышку.

– Мама, я нашёл! – Никита выбегает с большим пластиковым роботом.

– Молодец! Пойдём!

Уже разворачиваюсь к выходу, как взгляд падает на его ноутбук на журнальном столике. Меня осеняет. Доказательства. Переписка? Фотографии? Времени включать и копаться нет. Хватаю ноутбук и засовываю в сумку. Разберусь потом.

В этот момент слышу звук ключа в замке.

Ледяной ужас сковывает по рукам и ногам. Он. Вернулся. Собираю волю в кулак.

– Быстро в комнату! – шиплю Никите, и сама бросаюсь обратно в спальню, за дверь.

Притаились. Слышу, как дверь открывается, как он снимает обувь, идёт на кухню. Шаги тяжёлые, усталые. Неважно. Он здесь. Мы в ловушке.

– Мама, это папа? – шепчет Никита, его глаза полны страха.

– Тихон? – кричу, пытаясь сделать голос естественным. Выхожу из-за двери, оставив Никиту в спальне.

Он стоит на пороге кухни, смотрит на меня. Властное лицо выражает не удивление, а удовлетворение.

– Ну вот, – говорит тихо. – Вернулась. Я так и знал. Бежать тебе некуда, Лена.

Он не спрашивает, что я здесь делаю. Не удивляется. Он ждал этого.

– Я… за вещами Никиты, – пытаюсь солгать, но голос дрожит.

– Конечно, за вещами, – усмехается и делает шаг ко мне. – А ещё за деньгами, я смотрю. И за документами. Думала, я не замечу, что ты ковырялась в моём портмоне? Наличка исчезла и одна из банковских карт. Я сразу понял, что ты вернёшься за документами.

Он играл со мной, как кошка с мышкой. Позволил сбежать, чтобы я сама приползла обратно. Внутри всё обрывается.

– Тихон, отпусти нас, – выдыхаю с мольбой. – Мы тебе не нужны. Ты получишь развод. Я не стану делить имущество. Только отпусти.

– Я тебе вчера сказал, – его лицо ожесточается. – Никакого развода. Ты – моя жена. И останешься ею. А теперь иди на кухню. Будем завтракать семьёй.

Никита, не дождавшись моего разрешения, выскакивает из спальни.

– Папа! Мы играем в секретных агентов! Уезжаем в командировку!

Тихон смотрит на него с любовью, лицо на мгновение смягчается. Потом переводит взгляд на меня. Раздражённый, холодный.

– Никакой командировки, сынок. Мама останется с нами. Дома. Навсегда.

Он подходит к входной двери, поворачивает ключ, вынимает из замка. Достаёт из кармана куртки свой и тоже убирает в брюки. Он запирает нас изнутри, делая квартиру нашей с сыном тюрьмой.

Я стою, не в силах пошевелиться, с ноутбуком в сумке, с деньгами в кармане и с документами, которые сейчас бесполезны. Побег провалился. Тихон поймал меня. И на этот раз, я знаю, он не отпустит.

Он стоит между мной и дверью, за которой – свобода. И я понимаю: если мы сейчас не уйдём, то не уйдём никогда. Я должна сделать что-то немыслимое, чтобы сбежать.

Глава 7

Тихон не ожидал, что я начну громко кричать, звать на помощь, просить вызвать полицию и пожарных. Никита, видя мою истерику, стал громко плакать. В утренней тишине наши голоса хорошо слышно. Уже через пять минут в дверь стала стучать консьержка. Зажимать мне рот и общаться с настороженной женщиной можно, но плач Никиты рушит все его планы. Угроза консьержки вызывать полицию действует на Тихона отрезвляюще.

Этим же вечером заезжаем с сыном в новую квартиру. Я нашла её через агентство. Однушка на окраине города. В ней пахнет чужими жизнями, старыми обоями и отчаянием.

Опускаюсь на скрипучий диван, видевший лучшие дни. Никита сидит на полу посреди комнаты, обняв колени, и глядит в окно. Новый робот валяется в стороне. Сын больше не плачет.

– Никита, хочешь, почитаем? – смотрю виноватым взглядом на смысл моей жизни.

Он молча качает головой. Предлагаю то, что всегда срабатывало:

– Может, посмотрим мультики?

– Нет, – в тонком голоске обида. – Я хочу домой. Хочу к доброму папе. Хочу к бабушке.

Каждое его слово – удар в душу. Чувствую себя большой сволочью, а не матерью. Подхожу, сажусь рядом, укутываю руками в желании поделиться теплом. Худенькое тело напряжено. Никита не отвечает на объятия.

– Я знаю, сынок. Тебе здесь не нравится. Но… потерпи немного. Мы вдвоём. Мы – команда.

– Я не хочу быть в команде! – он вдруг вырывается. В серых глазах вспыхивает беспомощный гнев. – Я хочу, чтобы всё было как раньше! Почему ты всё испортила? Это из-за тебя папа ушёл!

Он не понимает. Для него мир разделился на «до» и «после», и в центре точки разлома оказалась я. Я – причина того, что его вселенная перевернулась. Тихон в его глазах остаётся хорошим. Я увезла его от папы, от бабушки с дедушкой, от привычной жизни.

Отступаю, чувствуя, как внутри всё сжимается от боли. Я не могу злиться. Он – ребёнок. Заложник этой войны.

– Никита, папа совершил очень плохой поступок. Маме было больно. Мы не могли остаться.

– Тётя Катя говорит, что ты всё выдумала! – выкрикивает он, и я замираю. Катя успела отравить сознание сына за короткие часы, что он был у родителей. – Ты хочешь, чтобы папа был только твой!

Как с этим бороться? Как объяснить пятилетнему ребёнку, что такое измена, предательство, грязная ложь?

– Никита, тётя Катя обманывает, – стараюсь говорить максимально спокойно. – Ты сам видел папу в её доме. Ты спросил, почему он голый. Разве так ведут себя хорошие люди?

Он смотрит на меня. В мокрых глазах идёт борьба. Детская память против внушённых слов. Вдруг он замыкается, отворачивается и упирается лбом в диван.

– Я не помню! Я ничего не видел! Я хочу к папе!

Встаю и ухожу на крохотную кухню, закрываюсь в ней и, прислонившись к холодильнику, тихо плачу. Беззвучные, горькие слёзы от усталости. От одиночества. От чувства вины перед сыном. От страха перед будущим. В душе темнота. И просвета не видно.

Завтра мне выходить на работу. Нужна няня для Никиты. Нахожу через агентство Ирину Петровну. Нет времени проверять рекомендации, выбирать лучшую.

На следующий день в восемь утра звонок в дверь. На пороге стоит невысокая, полная женщина с жёстким лицом и цепкими глазами. Она окидывает оценивающим взглядом скромную обстановку нашей квартиры. Вижу в её глазах лёгкое презрение.

– Здравствуйте, я к мальчику, – говорит она, не утруждая себя улыбкой.

– Проходите, пожалуйста. Никита ещё спит. Вот его вещи, еда в холодильнике. Мой номер телефона на его двери. Я вернусь к шести.

– Ладно-ладно, – она машет рукой, войдя в квартиру, – управлюсь. У меня своих трое было. Не избалованных.

Чувствую себя ужасно. Оставляю травмированного ребёнка с чужой, холодной женщиной. Но выбора нет.

Никита проснулся от шума и вышел в коридор. Босые ноги шлёпают по линолеуму. Маленькие кулачки трут глаза до тех пор, пока не увидел незнакомку. Он закатывает истерику. Кричит, что не хочет оставаться с чужой тётей. Ирина Петровна смотрит на него словно на нашкодившего щенка.

– Успокойся, мальчик, – сухой голос с укором не успокаивает, как и слова: – Бабушку нужно слушать. Я плохому не научу.

Сердце кричит – останься! Но обязанность содержать и кормить сына гонит вперёд. Я сбегаю из квартиры, под истошные вопли сына: «Мама, не уходи!» Спускаюсь по лестнице, и каждый шаг отзывается в сердце болью. Я – плохая мать. Бросаю ребёнка в самый трудный момент его жизни.

Работа становится спасением и пыткой одновременно. Сижу в офисе, пытаюсь вникнуть в отчёты. Отвечаю на письма, звоню клиентам. А в голове – только он. Его испуганное лицо. Его крик. Что, если Ирина Петровна орёт на него в ответ? Что, если она бьёт его? Что, если ему стало хуже?

В обеденный перерыв срываюсь, звоню домой.

– Алло? – слышится голос Ирины Петровны.

– Это Лена. Как там Никита?

– Ничего, успокоился. Съел суп. Сидит, играет в смартфоне.

Спрашиваю с замиранием сердца в попытке успокоить совесть.

– Он долго плакал?

– Немного. Это даже полезно, выплеснул стресс. Не переживайте вы так.

Сбрасываю вызов, но мне не становится легче. Дорабатываю на пределе нервного напряжения. Хорошо, что в этот день нет встреч с партнёрами.

Возвращаюсь домой на пределе скорости. Никита действительно сидит перед телевизором с моим смартфоном. Он не бежит ко мне навстречу, как раньше. Поднимает на меня обиженные глаза и снова отводит взгляд.

– Расскажи маме, как день прошёл? – пытается быть ласковой няня. Но я чувствую фальшь.

Никита молчит.

– Спасибо, Ирина Петровна, – говорю, отсчитывая ей деньги. – До завтра.

– До завтра, – она берёт купюры, быстро пересчитывает и уходит, не оглядываясь.

Я остаюсь наедине с сыном. Тишина в квартире давит. Он не хочет со мной разговаривать. Играет один. Ужинает молча. Ложится спать, повернувшись лицом к стене. Ощущаю физически, как стены дешёвой квартиры смыкаются вокруг.

Это не свобода, а новая тюрьма. Тюрьма одиночества, вины и страха. Меня разрывает между любовью и обязательством. Работаю – рву душу ребёнка своим отсутствием. Не стану работать – Тихон заберёт Никиту через опеку. В груди капает кровь. Я вою беззвучно. Почему всё против меня? Почему нет поддержки от самых родных? Чем я провинилась перед ними? Почему говорить правду опасно? Что с Виктором? Почему он уверен, что Катя безгрешна? Сотни «почему», на которые нет ответа.

Сижу на кухне с чашкой остывшего чая. Пустой взгляд уставлен на тёмные окна соседних домов. У меня украли прошлое. Забрали семью. А теперь пытаются отнять сына. Я в отчаянии. Что будет со мной, если они победят? Мне останется серая, унылая реальность и работа. Даже не так. Только работа.

Смартфон вибрирует на столе. Незнакомый номер. Сердце замирает. Тихон? Или родители? Или Катя с новыми угрозами?

С опаской принимаю вызов.

– Алло?

– Лена? – низкий, спокойный голос узнаваем. Владелец сети ресторанов. – Простите, что беспокою так поздно. Это Артём Белов. Мы в пятницу подписывали предварительное соглашение.

Я замираю. Что ему нужно? Почему звонит на личный номер почти в ночь?

Говорю после минутной паузы. Слушаю ровное дыхание на той стороне связи.

– Добрый вечер. Чем могу помочь?

Слышу ухмылку сквозь расстояние:

– Собственно, я звоню как раз затем, чтобы предложить помощь вам, – в его голосе нет деловой сухости. А та же странная теплота, что была в его взгляде в день нашей встречи. – Мне кое-что стало известно. Думаю, вам сейчас очень непросто.

Молчу, с удивлением шаря глазами по стёклам за окнами, словно он стоит за одними из них. Что ему известно?

– Я… я не совсем понимаю, о чём вы, – лепечу в ответ.

– Знаю, что это бестактно. Но поверьте, я не со зла. Если муж будет звонить, скажите, что есть кому встать на вашу защиту. Я решу с ним вопрос. Могу прислать из проверенного агентства хорошую няню, только скажите.

Ноги подкашиваются. Опускаюсь на стул. Как он узнал про Тихона? Про няню? Это было сегодня днём! Всего несколько часов назад!

– Артём… я… – не могу вымолвить ни слова. Во мне борются страх, недоверие и бешеная, пьянящая надежда.

– Не надо ничего говорить, – мягко прерывает он. – Просто знайте – вы не одни. И если понадобится любая помощь – наберите меня. Спокойной ночи, Лена.

Он отключается, а я сижу со смартфоном в руке и смотрю в темноту. Впервые за последние несколько дней в душе пробивается тонкий лучик света. Белов знает и видит мою боль. Он подставил плечо. Пусть даже виртуально.

Но вместе с надеждой приходит и леденящий душу вопрос, который будет преследовать меня всю ночь.

Откуда он знает? Зачем ему это? И что он имел в виду, сказав «решу вопрос»? Что он сделает с Тихоном?