Я стою перед дверью студии Андрея с визиткой в руке. Десять утра. Я пришла на пятнадцать минут раньше, как в старые времена, когда каждая минута репетиции была на вес золота. Сердце колотится где-то в горле, сжимая его в тиски.

– Вперёд, – приказываю я дрожащим коленям, но ноги не слушаются. – Он поверил в тебя. Нельзя его подвести.

Делаю глубокий вдох, выдыхаю всю неуверенность и толкаю тяжёлую дверь.

Студия встречает меня знакомым гулом – тишиной. Особенной, акустической, готовой впитать в себя любые звуки. В центре – рояль. Не мой родной «Стейнвей», а другой, но не менее величественный. Андрей уже там. Он стоит у окна, пьёт кофе из большой кружки. Увидев меня, улыбается ободряющей улыбкой, спасшей от трусости в прошлый раз.

– Входи-входи, Ариана! Не стесняйся. Это теперь и твоя территория.

– Здравствуй, Андрей. Спасибо, что позвал, – мой голос звучит неестественно тихо.

– Не за что. Спасибо, что пришла. Вот, – покончив с ответной любезностью, он указывает на пюпитр с нотами. – Рахманинов. Второй концерт. Тот самый, для твоего благотворительного вечера. Думаю, мы сможем подготовить первую часть. Как тебе идея?

Андрей запомнил всё, что я говорила. Сердце замирает. Именно его я хотела играть. Музыку, которую Константин назвал ненужной.

– Идея… прекрасная, – выдавливаю я, до сих пор не веря в счастливое случившееся.

Я сажусь за рояль. Медленно, будто подхожу к краю обрыва, поднимаю крышку. Клавиши смотрят на меня, как строгие судьи. Руки холодные, словно чужие. Пытаюсь взять первый аккорд – пальцы предательски дрожат. Звук получается сдавленным, робким.

– Ничего, разомнёмся, – спокойно говорит Андрей. Он не садится рядом, не заглядывает в ноты через плечо. Он отходит к дирижёрскому пульту и смотрит на меня. Ждёт.

Я начинаю с лёгкого. С самых простых гамм. Но в голове у меня не музыка, а голос. Костин пренебрежительный тон.

«Я устал от твоих вечных сонат… Мне с ней просто…»

Снова сбиваюсь. Останавливаюсь. Глубоко вздыхаю.

– Прости…

– Не извиняйся, – мягко просит Андрей. – Музыка не терпит извинений. Она любит правду. Сыграй свою боль, Ариана. Сыграй свою злость. Не бойся.

Его слова будто снимают замок внутри меня. Я закрываю глаза. Снова кладу пальцы на клавиши. И представляю его лицо. Её наглый смех. Слова дочери. И с силой обрушиваю всю эту боль на клавиши.

Это не музыка. Это какофония. Громкая, яростная, диссонирующая. Я играю, пока пальцы не начинают ныть, а в груди не остаётся воздуха. Останавливаюсь, тяжело дыша.

Открываю глаза. Ожидаю увидеть на его лице ужас или разочарование.

Но он смотрит на меня с пониманием.

– Вот. Теперь мы можем начать. Теперь ты здесь. Вся.

И мы начинаем. Сначала по нотам, медленно, аккорд за аккордом. Он не дирижирует мной. Он слушает. Иногда говорит: «Здесь можно дать больше воздуха». Или: «Эта фраза должна плакать, а не кричать». Он не командует. Он направляет. Доверяет моему чувству музыки. И вслед за ним я тоже постепенно начинаю доверять себе.

С этого дня моя жизнь обретает новый, сумасшедший ритм. Я живу между студией Андрея, своим домом и кабинетом психолога.

Я записалась к психологу после третьей репетиции. Когда опять разрыдалась, не в силах справиться с нахлынувшими чувствами. Доктор Ирина, женщина со спокойными глазами, учит меня дышать. Учит отделять свою боль от своей сути.

– Кто вы, Ариана, без приставки «чья-то жена» и «чья-то мать»? – спрашивает она на одной из сессий.

Я молчу, потому что не знаю ответа.

– Я… я была пианисткой, – наконец говорю я.

– Были? – мягко переспрашивает она.

– И есть. Я – пианистка.

Впервые за долгое время говорю это без стыда, без тени сомнения.

Я возвращаюсь домой после наших сеансов опустошённой, но с чистой душой. Без ненависти к себе. И сразу сажусь за рояль. Теперь мой «Стейнвей» – не молчаливый упрёк, а мой союзник. Моя терапия. Моя исповедь. Я играю до изнеможения, пока боль не превращается в силу, а слёзы – в энергию.

Внутреннее содержание требует поменяться снаружи. Однажды прохожу мимо зеркала и останавливаюсь. Смотрю на свою стрижку – практичную, «удобную для быта», как говорил Константин. На бесформенный домашний костюм.

– Нет, – говорю своему отражению. – С меня хватит!

Я еду в салон. К моему старому мастеру. Она долго смотрит на меня, не в силах убрать из взгляда ужас с жалостью. Не обижаюсь. Прошу:

– Галина, сделай стрижку так, как ты считаешь нужным. Но чтобы я посмотрела и увидела… себя. Прежнюю. Ты помнишь, какой я была пять лет назад.

Она молча кивает и начинает творить.

Через три часа я смотрю в зеркало и не верю своим глазам. Мои тёмные волосы, всегда собранные в хвост, теперь лежат каскадом пышных, блестящих волн, обрамляя лицо и скрывая худобу. Они дышат жизнью.

– Мамочки!.. – только и могу я выдохнуть.

– Ариана, ты потрясающе выглядишь! – восхищается мастер. – Самое главное – в глазах появился блеск с жаждой к жизни. Ты всегда была очень красивой.

Как не хватало мне такой похвалы. Когда муж в последний раз говорил, что я красавица?

Потом – магазин. Один. Без оглядки на чей-то вкус я покупаю платье. Не чёрное, как любил Константин. А насыщенного, глубокого синего цвета, как ночное небо перед грозой. Оно облегает мою фигуру, подчёркивая хрупкость, но не слабость. Я покупаю туфли на каблуке. И новую помаду – не невинный розовый, а смелый, ягодный оттенок.

Вечером я стою перед зеркалом в полном новом «обмундировании». И вижу другую женщину. Изящную, ухоженную, с тайной в карих глазах. В них больше нет пустоты. В них – огонь.

– Вот ты кто, – шепчу я. – Ариана Марковна Горина. Пианистка!

Репетиции с Андреем становятся нашим общим дыханием. Мы уже не только разучиваем ноты. Мы проживаем музыку. Он чувствует каждое моё движение, каждое малейшее изменение темпа. Иногда после удачно сыгранного эпизода наши взгляды встречаются, и мы одновременно улыбаемся – две половинки одного целого, воссоединившиеся после долгой разлуки.

Как-то раз, после особенно вдохновенной репетиции, он предлагает мне чай. Мы сидим в его студии на диване, и разговор плавно перетекает с музыки на жизнь.

– Знаешь, я часто думал о тебе все эти годы, – признаётся он, глядя в свою кружку. – Жалел, что ты так и не вышла на большую сцену. Это было бы… грандиозно.

– Я выбрала другую жизнь, – в моём голосе нет сожаления. Теперь нет. – И, кажется, выбрала неправильно.

– Неправильных выборов не бывает, – качает головой Андрей. – Бывают уроки. Ты прошла свой урок. А теперь пришло время собирать плоды.

Он пристально смотрит на меня. В синих глазах я вижу не только веру в музыканта, но и восхищение женщиной. Новое, давно забытое старое, щекочущее нервы чувство.

Я возвращаюсь домой на крыльях. В прихожей, снимая новые туфли, я напеваю мелодию Рахманинова. Дом больше не кажется мне тюрьмой. Он снова становится моей крепостью.

Взгляд падает на корзину для бумаг. Там лежит конверт, который я,не глядя, машинально выбросила утром. Что-то заставляет меня поднять его. Письмо от банка. Обычная выписка по счету, который у нас общий с Константином. Я никогда не вникала в финансы, всегда доверяла ему.

Но сейчас во мне просыпается недоверие. Осторожность. Я открываю конверт и пробегаю глазами по столбцам цифр. Всё, как всегда. Пока не дохожу до последней операции. Крупный перевод. Очень крупный. Сделанный три дня назад. На счёт Екатерины Волковой.

Сумма заставляет сердце на мгновение остановиться.

На эти деньги можно купить новую машину.

Я медленно опускаюсь на стул в прихожей, сжимая в руках листок. Синее платье вдруг кажется мне глупой игрой в переодевания. Новые волосы – наивной попыткой убежать от реальности.

Он не просто предал меня. Он методично обчищал наш общий счёт, пока я упивалась своей болью и надеялась на возрождение.

Я поднимаю глаза и смотрю в зеркало. В нём отражается новая Ариана. Но в её глазах теперь нет и тени сомнений. Только холодная, обжигающая ярость.

– Нет, милый мой Константин, – говорю тихо, но с таким напряжением, что, кажется, дрогнут стёкла. – На этом наше прекрасное расхождение не заканчивается. Оно только начинается. И первым делом я отберу у тебя всё, что ты так любишь. Твои деньги.