Суббота. В доме неестественно тихо. Слишком тихо. Тишина давит на уши, словно перед грозой. Лиза уехала к подруге с ночёвкой, счастливая и раскованная, вырвавшись из-под материнского контроля. Константин «улетел в Питер». Я осталась одна в огромной, красивой, бездушной клетке. Блуждаю по комнатам. Пальцы сами собой перебирают воображаемые аккорды на поверхности шкафов, столов, подоконников. Рахманинов. Его Второй концерт. Он должен литься страстью, болью, надеждой. А у меня внутри – лишь сжатый, холодный комок.

Взгляд падает на прикроватную тумбу Константина. Там лежит забытый им планшет. Вчера вечером он что-то лихорадочно искал, просматривал документы, нервничал. Должно быть, в спешке не убрал его в портфель.

Мысль приходит внезапно, яркой, соблазнительной вспышкой.

– А что, если?.. – шепчу себе, подходя к тумбе. – Привезти гаджет ему в офис. Сюрпризом.

Он «улетел». Но рейсы бывают разными. А вдруг он ещё здесь? Задержался и работает в субботу, как это часто бывает в последнее время? Я представлю его удивление. Может, мы сможем поговорить по-человечески, без раздражения. Как раньше. Или… Появится определённость.

Зыбкая, наивная надежда заставляет меня действовать. Я быстро собираюсь, накидываю лёгкое пальто, кладу планшет в сумку. Сердце бьётся тревожным ритмом. Ловлю себя на мысли, что тщательнее обычного наношу макияж, выбираю более элегантный шарф. Я всё ещё пытаюсь мужу понравиться. Наивно борюсь с призраком, имя которому – Катя.

Дорога до его офиса кажется бесконечной. Я сижу в такси и смотрю на проплывающие за окном улицы. Город живёт своей жизнью, а моя замерла на пороге неизвестности.

Подъезжаю к знакомому стеклянному небоскрёбу. Охранник на ресепшене узнаёт меня, кивает с улыбкой.

– Константин Леонидович на месте? – спрашиваю, стараясь, чтобы голос не дрожал.

– Да, Ариана Марковна, у себя. Поднимайтесь.

Значит, он ещё здесь. Не в Питере. Надежда вспыхивает с новой силой. Я еду в лифте. Отражение в зеркальных стенах кажется мне чужим – осунувшимся.Тёмные круги под глазами не скрыла косметика. Румянец на щеках неестественно яркий.

Выхожу на его этаже. Здесь тоже почти никого нет, суббота. Дорогой ковролин с высоким ворсом приглушает мои шаги. Иду по длинному коридору к его угловому кабинету.

И вот я уже у его двери. Она не просто не закрыта. Она приоткрыта. На несколько сантиметров. Из щели доносится смех. Женский. Звонкий, молодой, беззастенчивый. Катин смех.

И его смех. Низкий, бархатный, расслабленный. Так он не смеялся дома уже много-много лет.

У меня перехватывает дыхание. Ноги становятся ватными. Я медленно, как во сне, подхожу ближе и заглядываю в щель.

И мой мир раскалывается на «до» и «после».

Он сидит не за своим рабочим столом, а на массивном кожаном диване. А на его коленях, забросив ногу на ногу, развалившись с видом полновластной хозяйки, устроилась Катя. В ярко-алом платье, кичливо кричащем о своей цене и бесстыдстве. Густые волосы переливаются золотом, а рука с длинным маникюром игриво теребит складку на его рубашке.

А он смотрит на неё с таким обожанием, с такой нежностью, что сердце разрывается в клочья. Он говорит что-то тихо, она снова смеётся и бьёт его легонько по плечу.

Я не помню, как толкнула дверь. Она с глухим стуком ударилась о стену. Двое в кабинете вздрагивают и оборачиваются.

На его лице сначала – шок. Затем – стремительная смена эмоций: растерянность, досада, и, наконец, холодная, леденящая ярость. Катя смотрит на меня с наглой, торжествующей усмешкой. Она даже не пытается встать с его колен.

– Ариана? – его голос хриплый. – Что ты здесь делаешь?

Я не могу вымолвить ни слова. Стою на пороге, дрожа всем телом, сжимая в побелевших пальцах ручку сумки. Внутри меня воет сирена. Громче любого оркестра. Громче грома.

– Я… ты… забыл планшет, – наконец выдавливаю из себя голосом похожим на скрип ржавой двери.

– И что? Ты решила устроить проверку? – он медленно, с преувеличенным спокойствием, поднимается, стряхивая с себя Катю. Та нехотя встаёт, поправляет платье. Её взгляд на мне – смесь презрения и любопытства.

– Ты сказал, что улетаешь в Питер, – шепчу я, и в моём голосе слышны слёзы. Ненавижу себя за эту слабость. – Командировка… с Катей.

– Планы изменились, – отрезает он, его глаза становятся совсем холодными. – И вообще, Ариана, не делай из себя наивную дурочку. Ты всё прекрасно поняла.

Я перевожу взгляд на Катю. Она смотрит на Константина с обожанием, потом на меня – с жалостью. С жалостью?! Девчонка, которая могла бы быть моей дочерью, жалеет меня!

– Почему? – единственное слово, что получается извлечь из истерзанной души.

Константин тяжело вздыхает, подходит к столу, берёт сигарету. Он давно бросил курить. Для меня. Очевидно, для неё он снова начал.

– Почему? – он выпускает струйку дыма. С пренебрежением смотрит на меня сквозь сизый дым. – Я уже говорил тебе, но видимо, ты не желаешь слышать. Я устал, Ариана. Устал от твоих сонат и этой вечной возвышенности. От разговоров о высоком искусстве, когда я прихожу домой с реальными проблемами. Мне с Катей просто. Она не грузит меня душевными терзаниями из-за минорной тональности. С ней легко и просто.

Каждый его удар – точный и прицельный. Он бьёт не в болевые точки. Он бьёт в мою сущность.

– А я? А наша семья? Лиза? – почти кричу я, и слёзы, наконец, катятся по моим щекам, горячие и горькие.

– Лиза? – он усмехается, и это самая ужасная усмешка в моей жизни. – А ты спроси у дочери, что она думает о твоём «возвышенном» мире. Она считает так же. Говорит, что ты живёшь в оторванном от реальной жизни, мире для ненормальных. Рада, что я запретил отдавать её в музыкальную школу. Она тоже устала от твоей музыки, Ариана. Мы все устали от тебя!

Мир гаснет. Звуки пропадают. Я вижу только его лицо – жёсткое, чуждое. И её самодовольную улыбку где-то на периферии. Предательство мужа – рвущая душу адская боль. Но услышать, что твой ребёнок, твоя кровь, считает тебя безумной чудачкой… Это смерть. Это конец всего!

Голова немеет. Плохо соображаю, что происходит. Я делаю шаг назад, спотыкаюсь о порог. Сумка с планшетом выпадает из рук с глухим стуком.

–Я… я тебя ненавижу, – шепчу, глядя ему в лицо. Но в моих глазах уже не ненависть. Там пустота.

– Знаю, – равнодушно бросает он. – Это твоё право. Я ухожу от тебя. Не жди меня вечером. Мы с Катей уже живём в нашей квартире в центре.

Дикое желание исчезнуть, удрать из-под обстрела насмешливых взглядов. Я разворачиваюсь и бегу. Бегу по бесконечному коридору, не видя ничего перед собой. Влетаю в лифт, нажимаю на первую попавшуюся кнопку. Двери закрываются, и я падаю на пол железной кабинки, рыдая в голос, как раненый зверь. Всё рухнуло. Всё! Семья, доверие, любовь, вера в себя как в мать. В один момент превратилось в прах!

Лифт останавливается. Я с трудом поднимаюсь, вытираю лицо, выхожу на улицу. Свет режет глаза. Иду, не разбирая дороги. Рука нащупывает в кармане пальто телефон.

Я останавливаюсь. Замираю. И включаю его.

Пальцы сами находят номер Лизы. Я должна услышать. Должна убедиться, что это чудовищная ложь. Что моя девочка так не думает. Что он всё выдумал, чтобы больнее меня ранить.

Вызов принимается после второго гудка.

– Мам? – Лиза сонная, недовольная. – Что случилось?

– Лиза… – голос срывается. – Солнышко, скажи мне правду… Ты… тебе действительно надоела моя музыка? Ты считаешь, что я живу в каком-то другом, ненужном мире?

На той стороне – пауза. Слишком долгая пауза.

– Мам, не начинай опять, – наконец говорит она с раздражением. – Не до этого сейчас. Мы с девочками смотрим кино.

– Но… ответь! – почти кричу я, прижимая смартфон к уху. – Пожалуйста!

Ещё одна пауза. Потом вздох.

– Ну… иногда действительно напрягает. Твои вечные репетиции, этот рояль… У всех нормальные мамы, а ты вечно витаешь в облаках. Папа прав, твоё время ушло. Ты давно не пианистка, а домохозяйка. Пора спуститься на землю.

Больно… как больно! Сгибаюсь пополам. В груди жжёт. Не могу дышать. Она произносит именно то, что сказал Константин.

Не помню, как отключила телефон. Стою посреди шумной улицы, и людской поток обтекает меня, как вода вокруг камня. Я – этот камень. Мёртвый, холодный, никому не нужный.

Двойное предательство состоялось. Мой мир рушится окончательно и бесповоротно.

Я поднимаю голову, смотрю на серое небо. Тихо, так, чтобы никто не услышал, выношу себе приговор:

– Всё. Кончено.

И поворачиваюсь, чтобы уйти. Уйти в никуда. Оставить позади и этот город, и эту жизнь, и ту женщину, которой я была ещё полчаса назад. Её больше нет.