Новая ночная вылазка. Фредди Мейер, Мэрилин, Эдмонд Уэллс и я – все танатонавты в сборе. Даже Рауль за нами увязался, хоть и на расстоянии – никак не справится со своей обидой.

Эдмонд Уэллс бредет со мной рядом.

– Как у тебя с Афродитой?

– Лучше Бога, хуже дьявола… У бедных оно есть, у богатых нет, съешь – умрешь. Что это такое? Вы доки в загадках, вот и разгадайте эту, предложенную богиней.

Он сбавляет шаг.

– Ответ наверняка прост, – отвечает, помолчав, мой наставник. – Пока что я его не нахожу, надо будет поломать голову. Мне нравится твоя загадка.

Дойдя до берега Голубой реки, мы начинаем строить плот, чтобы переправиться на другой берег, не опасаясь сирен. Мы рубим тростник и связываем стебли лианами. Работа спорится, мы стараемся не шуметь.

– Не вспомнишь какой-нибудь анекдот? – обращается Эдмонд к Фредди, связывающему стебли.

Раввин роется в памяти.

– Есть один. Человек вязнет в зыбких песках. Уже погрузился по пояс, как вдруг приезжают пожарные, чтобы его спасти. «Уезжайте, – говорит он, – я верую, Бог меня спасет». Его уже затянуло по плечи, пожарные возвращаются и предлагают бросить ему веревку. «Нет-нет, – упрямствует он, – без вас обойдусь. Мне поможет моя вера, Бог меня спасет». Пожарным не верится, но не нарушать же волю человека. Вот уже наружу торчит только его голова. Снова пожарные тут как тут, и снова слышат: «Со мной моя вера, меня спасет Бог». Пожарные не настаивают. Голова уходит в грязь, грязь уже достает ему до подбородка, до носа, до глаз, бедняга захлебывается и умирает. В раю он предъявляет претензию Богу: «Что ж ты меня бросил? Я веровал, но ты ничего не сделал для моего спасения…» – «Ничего? Неблагодарный! А кто трижды присылал тебе пожарных?»

Мы дружно смеемся, у всех улучшается настроение. Один Рауль не высовывается из кустов. Думает, небось, что его папаша сбежал от сирен и схоронился где-нибудь в зарослях. Однажды он уже нашел его повесившимся в туалете, с неоконченной книгой у ног. И вот Разорбак-старший опять поручил сыну не подвести его, когда он умрет, и опять сын не смог за ним последовать. Понятно, что сын взваливает ответственность на нас, а в особенности на меня.

Махнув рукой на Рауля, мы продолжаем рубить тростник, как вдруг нас отвлекает от этого занятия грифон – странное существо с крыльями летучей мыши, орлиным клювом и львиным туловищем. Мы торопливо выхватываем свои анхи, чтобы бабахнуть по нему и сбежать. Но у существа, похоже, нет воинственных намерений, оно даже не издает крика, который насторожил бы кентавров. Более того, оно ласково кладет голову мне на плечо, и я обнаруживаю, что у него косоглазие. Прямо как у Люсьена Дюпре! Уж не он ли это?

Грифон – не единственная здешняя химера. Из воды выныривает сирена, она тянет руку к Раулю, тот в испуге отпрыгивает. Она хочет что-то ему сказать, но из ее сочного рта доносится лишь грустная мелодия. Рауль застывает в растерянности. Меня посещает догадка, быстро превращающаяся в уверенность. Если косоглазый грифон – аватар Люсьена Дюпре, то как бы эта приставшая к моему другу сирена не была метаморфозой его отца Франсиса… Вдруг изгнанные или наказанные боги-ученики превращаются в химер? Вот и объяснение!

Раз так, то все эти кентавры, херувимы, сатиры и прочие поразительные существа – бывшие боги-ученики, потерпевшие неудачу. Они теперь немы и не в состоянии объясниться. Остается, правда, вопрос: связана ли эта метаморфоза с местом, где они потерпели провал? Люсьен подался в лес и обернулся грифоном. Утонувший в реке Франсис теперь сирена. То, кем ты был раньше, тоже играет роль. Прелестная птица-лирохвост с длинными переливающимися перьями опускается рядом с нами и заливается мелодичными трелями. Клод Дебюсси? Не для того ли кентавры так торопились убрать с глаз долой неудачников, чтобы мы не присутствовали при их метаморфозе и секрет сохранился?

Смельчак Эдмонд Уэллс гладит львиную гриву грифона, тот не против. Рядом с Раулем по-прежнему воркует сирена. До Мэрилин тоже доходит.

– Рауль! – кричит она. – Да обними ты эту сирену! Это же твой отец!

Сирена согласно кивает. Рауль замирает, ему сначала не верится, потом он робко пододвигается к женщине-рыбе, та протягивает к нему руки. Ему трудно узнать родного отца в этом существе с нежными женскими чертами, с длинными мокрыми волосами, ниспадающими на пышную женскую грудь… Но отец поднимается на берег и ведет его за руку в нашу сторону, чтоб он принял участие в строительстве плота.

– Но, папа…

Пение сирены побуждает его подчиниться.

– Твой отец знает, что делает, – говорит ему Фредди. – Мы всегда тебе рады.

– Да, все мы! – подхватывает Мэрилин. – «Любовь – меч, юмор – щит».

Еще немного поупиравшись, Рауль повторяет вместе с нами наш старый девиз. Он уже сияет. Мы радостно обнимаемся. Я счастлив, что снова обрел давнего друга.

Вязание плота идет шустрее под внимательным надзором грифона, сирены и лирохвоста.

Когда в час ночи восходит второе солнце, наше плавсредство уже готово. Мы спускаем его на воду и по очереди переходим на него. Вот мы и плывем через реку, используя в качестве весел длинные ветки. «Франсис Разорбак» помогает нам своими сильными руками и мощным хвостовым плавником.

А что же остальные сирены, уснули? Легкое течение относит нас вправо, но мы справляемся с ним своими веслами, не переставая вглядываться в воду.

Внезапно из воды высовывается рука.

– Осторожно! – успеваю крикнуть я.

Из воды повсюду высовываются женские руки, как на глазах нарождающиеся кувшинки. Они хватают наши весла, тянут за них, стараются перевернуть плот. Нам приходится бросить весла. Рауль выхватывает свой анх, крутит колесико D и открывает огонь, но речных существ уже не видать.

Две сирены успели схватить «Франсиса Разорбака» и утянуть его под воду, чтобы не дать помочь нам.

Мы замечаем какое-то движение под плотом. Новая попытка нас опрокинуть! Мы открываем пальбу из своих анхов, но ни в кого не попадаем. В конце концов наш плот от качки переворачивается, и мы оказываемся в воде.

Мне в рот попадает вода, я высовываю голову, отплевываюсь и смотрю, куда плыть, чтобы быстрее достигнуть берега. Ближе всего тот, от которого мы отчалили.

Мои спутники приходят к тому же выводу.

Но на нас уже охотятся сирены. Одна хватает меня за пятку и сильно дергает. Я ухожу под воду и отчаянно барахтаюсь. Не хватало мне превратиться в сирену!

Но что-то сильно ударяет по схватившей меня руке. Сирене приходится меня выпустить.

На суше анхи стреляют безупречно, а Мата Хари, залезшая на дерево, – меткий стрелок.

– Не мешкайте! – кричит она.

Заряды бьют сирен по рукам, не ранят их, но так сотрясают, что они вынуждены нас отпустить. Пронзительно крича, они покидают «поле боя».

Мы на последнем издыхании выползаем на берег, танцовщица протягивает каждому руку, помогая встать.

– Спасибо… – шепчу я.

– Не за что, – отвечает она. – Идея хороша, но нужно что-то попрочнее плота, чтобы доплыть до другого берега. Я тоже кое-что придумала, но одной мне не справиться. Можно мне к вам присоединиться?

– Считайте себя танатонавткой, – разрешает Эдмонд Уэллс.

Я по-прежнему поглядываю на Мату Хари с подозрением. Как долго она за нами следила? Сколько я в нее ни вглядываюсь, в ее ясных глазах нельзя прочесть никакого ответа.