Во рту у меня горечь. Мне вспоминается Жюль Верн. «Он явился слишком рано», – сказал Дионис. Слишком рано для чего? Чтобы заглянуть за кулисы до начала спектакля?..

Здесь происходят странные вещи.

В Амфитеатре нас встречают Оры и Сезоны. Мы собираемся в центре. Как и в прошлый раз, нас окружают кентавры с барабанами, к ним вскоре присоединяются другие, с сиплыми охотничьими рожками. Они тянут назойливую заунывную мелодию, переходящую в похоронную песню, когда Атлас ставит перед нами застекленное гладкое яйцо, в которое превратилась погубленная «Земля‐17».

Дионис встает.

– Умер один из миров. Вспомним все вместе это человеческое множество, сделавшее все, что смогло, но не сумевшее набрать высоту. – Он изображает почтительную задумчивость. – Здесь покоится человечество, потерпевшее неудачу.

Он обнимает стеклянный шар. Кронос хранит молчание. Некоторые ученики недоумевают.

Барабанный рокот ускоряется, мелодия охотничьих рожков становится бодрее. Начинается траурное празднество, боги-ученики собираются в группы по интересам.

Среди поклонников штурма небес появляются пионер авиации Клеман Адер, один из братьев Монгольфье, пионер полетов на воздушных шарах, летчик-истребитель и поэт Антуан де Сент-Экзюпери, фотограф-авиатор Надар. Барон-корсар Робер Сюркуф, любитель трансокеанских переходов, нашел общий язык с маркизом де Лафайетом.

Особняком держится группа художников, скульпторов и актеров. Здесь Анри Матисс, Огюсту Родену хорошо с Камиллой Клодель, Бернаром Палисси, Симоной Синьоре и Сарой Бернар. Писатели Франсуа Рабле, Мишель де Монтень, Марсель Пруст и Жан де Лафонтен тоже обсуждают что-то свое. Лично я предпочитаю компанию моих друзей-танатонавтов: Фредди Мейера, Мэрилин Монро и Эдмонда Уэллса. Рауль все еще где-то дуется, есть и другие ученики, выбравшие одиночество: Гюстав Эйфель, Мата Хари, Жорж Мельес, Жозеф Прудон, Эдит Пиаф.

Впрочем, всех занимает одно и то же. Каждый силится постигнуть законы, управляющие нашим новым миром. Конец домыслам и догадкам кладет Мата Хари: она дерзко выступает вперед. Проворно сбросив сковывающую движения тогу, они исполняет в одной тунике сладострастный восточный танец. Округлость рук, взлеты ног, застывшее выражение на прекрасном лице, загадочный взгляд. Неудивительно, что эта женщина околдовала стольких мужчин.

Она кружится вокруг шара с останками «Земли‐17», как будто намерена ее оживить. В стекле отражаются все три луны Олимпии, их бледные ореолы усугубляют магию мгновения. Кружение Маты Хари убыстряется, ритм ускоряется, ее тело кажется теперь судорожно извивающейся змеей, все мы дружно разеваем рты и издаем единое протяжное «АААХХХ!» Мы хлопаем в ладоши, кентавры что есть силы колотят в барабаны.

Танцовщица исполняет свой танец с закрытыми глазами. Мое сердце бьется в ритме барабанного боя, руки сами по себе взлетает в воздух, рот кричит вместе с остальными ртами. Мата Хари погружает всех нас в транс.

Внезапно она падает. Музыка стихает. Мы испуганы, но она встает и широко улыбается.

– Какова! Вот это танцовщица! Невероятно! – восторгается рядом со мной горячо аплодирующий Жорж Мельес.

Но тут наше внимание привлекает кое-что еще. Появляется группа богов-учителей, узнаваемых по богатырскому росту и по цветастым тогам. Сначала они тонут в толпе, потом собираются вместе. Наконец, в Амфитеатр вплывает изящный силуэт. Без всяких представлений я знаю, кто это.

Это ОНА.

Отныне время будет делиться для меня надвое: до видения Афродиты и после. Слова «красота» мало, чтобы ее описать. Она – само воплощение Красоты.

Среди складок алой тоги появляются и исчезают ноги безупречной стройности, обвитые от щиколоток до колен золотыми лентами ее сандалий. Густые золотистые волосы ниспадают на красную ткань. Кожа чуть тронута загаром. На стройной шее сверкают ожерелья из аметистов, опалов, рубинов, алмазов, гранатов, бирюзы, топазов, глаза добавляют к этому сиянию изумрудный блеск. Гладкое лицо с высокими скулами. Серьги с изображением глаз в нежных мочках ушей.

Барабаны и рожки исполняют нежную мелодию. Эхом отвечают куранты во дворце Кроноса. Бал открывают Фредди Мейер и Мэрилин Монро, к ним присоединяются все новые необычные пары. Я не могу оторвать взгляд от Афродиты, которая приветствует собравшихся на балу богов-учителей.

– Все хорошо? – обращается ко мне Эдмонд Уэллс.

Он смотрит на меня с удивлением, качает головой и направляется к Афродите, та изгибается, чтобы внять его шепоту ей на ушко, ей забавно. Наконец, ее взгляд устремляется на меня.

На меня!

Она идет ко мне. Обращается – ко мне!

– По словам вашего друга, скромность не дает вам меня пригласить, – раздается откуда-то издалека с легким греческим акцентом. Я чувствую аромат ее духов.

Моя тога содрогается от ударов моего сердца. Надо ответить, но во рту пересохло, я онемел.

– Может быть, вы хотите потанцевать? – спрашивает она и касается моей руки.

От ее прикосновения меня бьет током, я растерянно бреду за ней на танцпол, где она берет меня за обе руки. Она выше меня на целую голову и вынуждена наклоняться, чтобы я услышал ее шепот:

– Вы – «Тот, кого ждут»?

Я откашливаюсь, паралич голосовых связок проходит, и я выдавливаю:

– Э-э-э…

– Сфинкс утверждает, что «Тот, кого ждут» знает Ответ.

– Э-э-э… на какой вопрос?

– На тот, который придумал Сфинкс, чтобы мы узнали «Того, кого ждут».

– Если это загадка: «У кого четыре ноги утром, две в полдень и три вечером», то я знаю отгадку: человек. Ребенком он ползает на четвереньках, взрослым ходит на двух ногах, а в старости на трех – с палочкой.

Она доброжелательно улыбается.

– Эту загадку загадывали богам-ученикам три тысячи лет назад. Эдипу она очень пригодилась, но с тех пор Сфинкс придумал много новых. Вот последняя…

Она перестает танцевать и отчетливо, почти по слогам, шепчет мне на ухо загадку. Я чувствую ее легкое душистое дыхание.