Яйца. Нам приносят на ужин сырые яйца в деревянных подставках. Мы разбиваем ложечкой скорлупу на верхушке и аккуратно убираем осколки, стараясь не уронить их внутрь.

Мы сидим на длинных скамьях в Мегароне западной зоны – круглом сооружении, служащем богам-ученикам столовой.

Перед нами столы из древесины акаций, накрытые белыми скатертями, на них высятся пирамиды из яиц. Погода теплая, двери распахнуты настежь. Рауль держится особняком.

Я погружаю в яичный желток ложку и подношу ее ко рту. Наконец-то настоящая еда! Давненько я ее не пробовал. Замечательное ощущение. Я чувствую вкус яйца на языке, на небе. Одно дело белок, другое желток. Соленое, сладкое, горькое и нежное одновременно. Чувствую, как разом встрепенулись в радостном удивлении тысячи вкусовых рецепторов. Следом за зрением, осязанием, слухом, обонянием я вторично обретаю еще одно чувство – вкуса.

Жидкое яйцо течет мне в горло, как ручей. Чувствую, как оно обволакивает пищевод, потом это ощущение исчезает.

Есть. Глотать эту жидкую массу из белка и золота… Прелесть. Я поедаю одно яйцо за другим.

– В Голландии, в моем родном Леэвардене, – рассказывает Мата Хари, – была традиция перебрасывать яйцо через крышу только что построенного дома. Там, где оно падало, зарывали его остатки: считалось, что при грозе молния ударит именно в эту точку. Естественно, вся штука была в том, чтобы яйцо упало как можно дальше, чтобы отвести от дома опасность.

Эдмонд Уэллс крутит пальцами яйцо.

– Я как-то упустил из виду, что до стадии 1, минерала, была стадия 0, яйцо. Кривая любви, но полностью замкнутая…

Он пальцем рисует на белой скатерти нолик.

– Отсюда все выходит и сюда же возвращается, – соглашается Гюстав Эйфель. – Яйцо, ноль. Замкнутая кривая.

Яйцо напоминает мне «Землю‐17», замерзшую планету, и приступ тошноты заставляет меня забыть о новом удовольствии. Перед моим мысленным взором машут руками последние тонущие, я представляю, как они барахтаются в ледяном океане, и уже не могу сдержаться. Я убегаю в кусты, где меня выворачивает наизнанку. Ко мне спешит Эдмонд, я бормочу:

– Наверное, Люсьен был прав…

– Нет, неправ. Он сдал позиции, вышел из игры. Пока этого не произошло, остается шанс что-то изменить. Сдаться – значит все потерять.

Мы возвращаемся за стол, где кипит спор и все делают вид, что не заметили мое недомогание.

– Что теперь будет с Люсьеном? – переживает Мэрилин.

Действительно, за нашим столом его нет, поблизости тоже.

– Если он решил забраться на гору, то его может сцапать кентавр, – напоминает Эдмонд Уэллс.

– Как бы не дьявол, – подсказывает кто-то из богов-учеников.

Мы дружно ежимся. Сам звук этого слова – как ледяное дуновение.

Появляется Дионис с сообщением, что за ужином последует траурная церемония в память о человечестве с «Земли‐17». Нам надо переодеться в новые тоги и собраться в Амфитеатре.

Я не могу отделаться от картины утопленных лично мной человечьих «стад».