Крик доносится со скалы. Я бегу в ту сторону, обеспокоенный тем, что могло бы послужить причиной крика, и одновременно ободренный присутствием другого человека. Я штурмую крутой подъем и, весь запыхавшийся, оказываюсь на вершине скалы.

Там лежит лицом вниз мужчина в белой тоге. Я подхожу и переворачиваю его на спину. На боку у него еще дымится ожог. Морщинистое лицо заросло седой бородой. Я заинтригован, ведь оно мне знакомо – я видел его в книгах, словарях, энциклопедиях. Внезапно я вспоминаю имя: Жюль Верн.

Я несколько раз сглатываю, чтобы увлажнились голосовые связки и можно было говорить.

– Вы же…

При каждом звуке у меня дерет горло. Он с безумным видом хватает меня за руку.

– ГЛАВНОЕ… не ходить… НАВЕРХ!..

– Куда не ходить?

Он с трудом приподнимается и указывает пальцем на нечто, кажущееся мне в тумане подобием горы.

– …НЕ ХОДИТЬ НАВЕРХ!

Он дрожит. Его ногти впиваются мне в запястье, взгляд судорожно ловит мой, потом устремляется куда-то поверх моего плеча, и на его лице появляется выражение крайнего испуга.

Я оглядываюсь, но ничего не могу разглядеть, кроме укутанных туманом и слегка колеблемых ветром кокосовых пальм. Внезапно, словно величина крайней опасности придала ему сил, он вскакивает и подбегает к краю скалы, явно намереваясь прыгнуть вниз. Я кидаюсь за ним и успеваю удержать его за руку перед самым падением.

Он сопротивляется и даже пытается меня укусить, чтобы вырваться. Я не сдаюсь и другой рукой хватаю его за тогу. Он так удивлен моим упорством, что, замерев, смотрит на меня в упор и грустно улыбается. Белая ткань тоги рвется с неумолимым треском. Я усиливаю хватку, но в следующую секунду слышу глухой звук падения его тела на мокрый песок далеко внизу. В моих сжавшихся пальцах остался клок материи.

Жюль Верн лежит внизу, как оброненная кукла.

Я медленно выпрямляюсь и ищу глазами то, что так его напугало. Тщетно. Вижу одни стволы и взъерошенные ветром ветви пальм, пелену тумана и что-то, напоминающее гору, вдали.

Не сыграло ли с ним дурную шутку бурное воображение?

Я осторожно спускаюсь со скалы, страдая от усиливающейся жары. Внизу меня ждет неожиданная картина: тело писателя исчезло. Осталась только вмятина в песке и свежие следы вокруг – похоже, конских копыт.

Не успеваю я оправиться от первого изумления, как возникает новая странность. Мое внимание привлекает шуршание крыльев у меня над головой. Некое летучее создание выныривает из тумана и зависает передо мной в воздухе. Вблизи становится ясно, что это крылатое существо – вовсе не птица, а миниатюрная девушка с большими переливающимися крыльями, как у бабочки «синий монарх», с такими же длинными хвостиками внизу.

– Ну здравствуй… – бормочу я.

Она меня разглядывает, удивленно качая головкой. У нее большие зеленые глаза, веснушки, длинные рыжие волосы, перевязанные скрученной травинкой. Она порхает на уровне моих ушей и таращит глаза, как будто никогда раньше не видала таких, как я.

Потом она улыбается мне, я тоже отвечаю ей улыбкой и спрашиваю, сбиваясь:

– Вы понимаете мою речь?

Девушка-бабочка открывает ротик и показывает узкий заостренный язычок карминового цвета, похожий на длинную ленточку, потряхивая своей огненной шевелюрой.

Я тянусь пальцами к ее личику, но она торопится прочь. Я бегу за ней, спотыкаюсь об острые камни и с размаху шлепаюсь. Край камня распарывает мне кисть.

Острая боль. Не такая, как в глазах от соленой воды или в груди, когда я задыхался, эта боль другого свойства.

У меня течет кровь. Я удивленно смотрю на собственную ярко-красную кровь на моей бледно-розовой коже.

Я совсем забыл, как это больно… испытывать боль. Я перебираю в памяти все моменты, когда страдало мое еще человеческое тело. Вросшие ногти, зубной кариес, воспаление нерва, ревматизм… Как я умудрялся переносить такие мучения? Наверняка помогало неведение о той жизни, где нет никаких страданий. Но теперь для меня, познавшего блаженство чистого духа, боль стала невыносимой.

Девушка-бабочка исчезла среди затянутых туманом деревьев.

В какой же мир я угодил?