Виктор валялся в постели, с головой укрывшись одеялом.

Он уже третий день так валялся. Вставал, только чтобы в туалет сходить, черепах накормить или купить себе в соседней кондитерской пару пирожных. Даже снег за окном, прямо у него на балконе, был ему не в радость.

– Простыл, – угрюмо просипел он в ответ на озабоченный вопрос булочницы, как его самочувствие. – От черепахи своей заразился.

После чего, прихватив пирожное, снова залез в кровать. К телефону не подходил, на звонки в дверь не отзывался. Смотрел телевизор, наблюдал за снежинками, что хороводили за окном, и внушал себе, что он болен и потому на встречу с Хартлибами в отель «Зандвирт» ну никак прийти не сможет.

Невозможно, и все. Ну никак. Все проще простого. А сообщение Хартлибов на своем автоответчике он так и так давно уже стер.

Виктор внимательно просматривал газеты на предмет сообщений о какой-нибудь краже со взломом, но единственное, что он обнаружил, была заметка о грабителе-лифтере в привокзальной гостинице. Не найдя ничего больше, он и сам удивился, что испытывает облегчение.

Вообще, с тех пор как он возвратился домой из своего заточения, все было как-то странно. Черт подери, он вообще не понимает, что с ним такое творится. То и дело он думает об этих ребятишках. И тишина в собственной квартире вдруг стала наводить на него тоску. Иногда он ловит себя на том, что прислушивается, только к чему? Неужто и вправду возомнил, что эта шайка придет его навестить?

С тяжким вздохом он спустил ноги с дивана и поплелся к себе в кабинет.

«Когда-нибудь, хочешь не хочешь, все равно придется к этим воришкам заглянуть, – размышлял он. – В конце концов, они же всю мою коллекцию усов свистнули».

Виктор уселся за стол и достал из самого нижнего ящика фотоальбом. Насупившись, липкими от пирожных пальцами начал листать. Вот они. Его родители. Он никогда не знал, о чем они думают и что вообще у них в головах происходит. Теперь вот он уже сам взрослым стал, а все равно не знает. А вот этот младенец в детской коляске, возле которой чуть ли не по стойке смирно родители замерли, – это он, ему тогда годик исполнился. По крайней мере, ему так рассказывали – это, мол, ты. Сам-то Виктор не помнил, вправду ли он когда-нибудь так чудно́ выглядел, такой пухлый, розовый, с темноватым пушком на головке. Он перелистнул дальше. Вот это лицо шестилетнего мальчишки, напряженно застывшего перед камерой, он еще худо-бедно помнит. И двенадцатилетнюю свою физиономию, которую он часами изучал в зеркале в поисках прыщей, тоже, конечно, не забыл. И все равно они были ему совсем чужие, эти его лица, словно лица каких-то незнакомых людей.

Виктор оставил альбом на столе раскрытым и, как был, в одних носках, поплелся к зеркалу. Нос вроде бы не слишком сильно изменился. Или все-таки сильно? А что глаза? Он подошел к зеркалу вплотную, настолько близко, что видел теперь в собственных зрачках свое второе отражение. Глаза-то хоть те же остались? Это ими, теми же глазами, смотрел на мир годовалый Виктор или шестилетний, который только что в школу пошел? Что вообще там прячется, в этом постоянно меняющемся теле? И как же это он мог напрочь забыть, как он себя чувствовал в два года, в пять лет, в тринадцать?

Виктор глянул на часы, что висели возле двери в спальню. Десять утра. Какой хоть сегодня день? Да, как он и опасался. Именно что вторник, тот самый день, когда он с Хартлибами встретиться должен. Эх, не удалось ему эту встречу попросту проспать. Снова тяжко вздохнув, он вернулся в спальню, постоял некоторое время в нерешительности между платяным шкафом и такой заманчиво мягкой, теплой постелью и отворил шкаф. Что же он расскажет востроносой Эстер и ее супругу? И что он хотел бы им рассказать?

«Понятия не имею, – подумал Виктор, одеваясь. – Что угодно, только не правду».