Вэнса я нашел ближе к полудню в лаборатории телеметрии, той самой, где стоял опечатанный после инвентаризации сейф. Он сидел за столом, разложив перед собой стопки папок, и надписывал корешки размашистым почерком человека, привыкшего работать быстро.

Лет сорока пяти, поджарый, с длинными пальцами и внимательными светлыми глазами за стеклами очков. Темно-синяя рубашка с закатанными рукавами. При виде меня он не вздрогнул, не отложил торопливо ручку, спокойно дописал строчку, закрыл папку и только тогда поднял голову.

— Агент Митчелл. — Он произнес мою фамилию так, будто знал ее заранее. — Наслышан. Тот самый, из Вашингтона. — Он кивнул на стул. — Присаживайтесь. Передаю дела, как видите. Двадцать лет коту под хвост, и все в картонные коробки.

— Соболезную насчет увольнения.

— Сокращение, — поправил он ровно. — Не увольнение. Есть разница. Уволенный виноват, а сокращенный просто лишний. — Он усмехнулся сухо. — После «Аполлона» тут все лишние, агент. Просто до кого-то очередь дошла раньше.

Я сел.

— Вы работали с Дрейком.

— Под Дрейком, — снова поправил он. — Пятнадцать лет под Дрейком. — Ручка легла на стол. — И раз уж вы все равно спросите, а вам наверняка уже напели про наш скандал в цеху, скажу сам. Да, мы поругались. Да, при людях. За неделю до того, как он свалился с башни. Я считал и считаю, что он мог за меня вступиться перед начальством и не вступился. Обидно. Но, агент Митчелл, — он развел ладони, — от обиды до того, чтоб сбросить человека со ста тридцати футов, дорога неблизкая. Я инженер, а не убийца.

— Я про убийство ни слова не сказал, — заметил я. — Официальная версия, что это просто несчастный случай.

Что-то мелькнуло в его лице и тут же исчезло.

— Официальная, — повторил он. — Вы бы не прилетели из Вашингтона ради несчастного случая, агент. И не ходили бы выпрашивая журналы допуска. Тут все на виду, слухи распространяются быстрее лифта. — Он снова взял ручку и повертел ее. — Спрашивайте прямо, что хотите спросить. Не люблю, когда ходят вокруг да около.

— Хорошо, спрошу прямо. Что вы делали на объекте в ночь гибели Дрейка? По графику вы не работали.

— Передавал дела. — Он ответил без запинки. — Мне оставили допуск до конца месяца только из-за этого. Систему, кроме меня, никто хорошо не знает. Дрейк знал, конечно, но теперь Дрейка нет. Я прихожу когда придется, часто по ночам. Днем в цеху не протолкнуться, а ночью тихо, можно работать. В ту ночь я тоже сидел с бумагами. — Он пожал плечами. — Один. Свидетелей, увы, при себе не держал.

— А в чистую комнату зачем заходили в час ночи?

Тут он на мгновение запнулся, едва заметно, на долю секунды.

— Сверял комплектацию блоков памяти по описи. Это тоже часть передачи дел. — Он выдержал мой взгляд. — Проверьте, если угодно. Я делал работу, за которую мне, кстати, до сих пор недоплатили.

Я не давил дальше. Расспросил по мелочи, про порядок хранения документов, кто еще имел доступ к сейфу и испытательные стенды.

Вэнс отвечал охотно, обстоятельно, как человек, которому нечего скрывать, которому даже приятно лишний раз показать, что систему он знает лучше всех. Держался он собранно, спокойно, без единой лишней ноты.

Уже поднимаясь, я обронил между делом, будто ставя галочку в блокноте:

— И последнее. Из сейфа Дрейка, кроме чертежей, ничего не пропадало? Меня интересуют чертежи бортового компьютера.

— Еще пропали ленты, — сказал Вэнс.

Он сказал это спокойно, почти небрежно, тем же тоном, каким отвечал весь разговор. И тут же осекся.

Поймал себя на полуслове, я увидел, как это до него дошло. Про ленты в нашем разговоре не упоминал никто, ни я, ни, судя по описи, кто-либо еще из посвященных сотрудников.

Инвентаризация сейфа проводилась закрыто, список пропавшего имущества Восс держал при себе. Официально Вэнс знать про пропавшие ленты не мог.

Он это понял на секунду позже, чем следовало. Пальцы на ручке чуть сжались и тут же раскрылись.

— Так говорят, — добавил он поспешно, правда слишком поспешно. — Слухи. Тут же все на виду, я вам говорил. Кто-то обронил про это, а я запомнил.

— Конечно, — согласился я, закрывая блокнот. — Тут все на виду.

Я поблагодарил его за откровенность и вышел. Он смотрел мне вслед, я чувствовал его взгляд спиной до самой двери.

За вещдоком я пошел к Прайсу. Поврежденный жгут проводов бортового компьютера сняли со стенда еще при первой проверке и упаковали как улику.

Тот самый жгут, что в официальном заключении числился «оборванным вибрацией». Прайс выдал его под роспись, в опечатанном пакете, с той же кислой миной.

Местная лаборатория НАСА оказалась под стать всему тут. Просторная, светлая, набитая аппаратурой, о какой в вашингтонском отделе только мечтали.

Я попросил стереомикроскоп и оптический компаратор и молодой лаборант, польщенный участием в деле федерального агента, расставил все на столе, притушил лишний свет и отошел в сторону.

Жгут представлял собой толстую косу из десятков цветных проводов, стянутых лаковыми нитями. Часть разводки, идущей от бортового компьютера к диагностическому разъему испытательного стенда.

Один провод в косе был перебит. Я закрепил конец под объективом стереомикроскопа, навел резкость и склонился к окулярам.

Медная жила прыгнула в поле зрения крупно, как канат.

Официальное заключение говорило, что это обрыв от вибрации. Но провод, перетертый или лопнувший от тряски, дает рваный край, растянутую шейку, где металл истончается и рвется волокнами, с неровным, лохматым торцом. Такой обрыв ни с чем не спутаешь, я видел их десятки.

Здесь ничего похожего не было.

Торец жилы уходил ровным зеркальным срезом, гладким, чистым, под углом. Не рваным, не растянутым.

Металл срезали одним движением, как срезают стебель острым ножом. Причем срез шел не поперек, а наискось, под сорок пять градусов.

Так провод не рвется. Так его режут.

Я подложил под объектив компаратора линейку с сеткой, замерил ширину среза и угол, отснял торец на пленку для протокола. Кадр за кадром, с масштабной шкалой в поле.

Потом попросил лаборанта принести из микроэлектронной лаборатории комплект прецизионных бокорезов с твердосплавными губками. Тех самых, которыми той ночью, если верить журналу, орудовал Вэнс.

Я свел под компаратором две картинки, срез на проводе и кромку губок бокореза. Ширина реза совпадала.

Характер скола давал след, какой оставляет твердосплавная режущая грань, сходясь на медной жиле, он тоже совпадал.

Оставалось понять, зачем перерезали именно этот провод. Я проследил косу по схеме, что дал лаборант.

Перебитая жила шла к диагностическому разъему, к той линии, по которой стенд при включении запрашивает бортовую память и загружает в нее коды с ленты. Перережь ее, и стенд, запнувшись на опросе, выдаст ошибку.

Обрыв связи, сбой загрузки, данные не читаются. Аппаратный отказ.

Никто не полезет искать пропавшую ленту, все спишут на технику, на дурной контакт, на ту самую вибрацию.

Провод перерезали не для того, чтобы сломать компьютер, а чтобы скрыть кражу.

Как только я понял это, то составил протокол осмотра провода в лаборатории. Ассистент подписался как свидетель.

Однако у меня по-прежнему не хватало прямых улик. Срез на проводе, отпечаток подошвы, оговорка про ленты.

Всего этого доставало, чтобы держать Вэнса под подозрением, но недостаточно, чтобы предъявить обвинение. Не хватало главного, самих лент и чертежей.

Их спрятали, и, пока они не всплыли, Вэнс мог сколько угодно резать провода под углом и оговариваться про ленты, любой судья все равно пожал бы только плечами и не дал ордер на его арест.

Значит, оставалось искать тайник. На это я потратил остаток дня.

Начал я с очевидного, с рабочих мест. Обошел лабораторию телеметрии еще раз, пока Вэнс обедал, простучал стеллажи, заглянул за опечатанный сейф, перебрал коробки с бумагами, куда он складывал дела.

Ничего.

Тогда я прошел по кладовым при цеху, где под потолок громоздились ящики с запчастями, кабельные катушки и списанные приборы. Открывал шкафы, светил фонариком за стеллажи, поднимал крышки распределительных коробок.

Пусто. Тайник, если он на объекте, спрятан лучше, чем в первом попавшемся шкафу. Вэнс не дурак, чтоб держать краденое под рукой.

К полудню жара и голод выгнали меня из здания. Верекер, приставленный ко мне на день, повез меня в столовую для инженерного состава, но по дороге, увидев, что я озираюсь по сторонам, сжалился и сделал крюк.

— Раз уж вы тут, — сказал он без выражения, — гляньте на площадку. Второго такого места на земле нет. Потом внукам расскажете, что здесь были.

Мы проехали вдоль комплекса тридцать девять по служебной дороге. Верекер притормозил у обочины, откуда открывался вид на стартовый стол.

На исполинскую бетонную платформу на насыпи, стальную башню обслуживания, ажурную и ржаво-серую и рядом с ней пусковую башню с длинной поворотной фермой. От площадки к сборочному корпусу тянулась широченная гравийная дорога, каких я нигде не видел.

По ней, как объяснил Верекер, вывозят собранную ракету на гусеничном транспортере, медленно, как ползет ледник, милю в час, чтобы не растрясти.

— Дорога выдерживает вес, с каким не справится ни одно обычное шоссе, — сказал он. — Речная галька, специально возят из Алабамы. Под гусеницами она хрустит и проседает, но держит.

Дальше, за площадкой, начинались болота и дюны. Плоский, дикий берег, каким он был до всякого космоса.

В протоках у дороги стояли цапли, а на теплом бетоне водостока грелся аллигатор, длинный, темный, неподвижный, как бревно.

Над водой кружили скопы. Мыс Канаверал жил двойной жизнью. С одной стороны титан, сталь и ракеты выше небоскреба. С другой стороны все та же первобытная Флорида, болото, гады и птицы, безразличные к тому, что человек тут собрался на Луну.

Обедали мы в столовой, жареная зубатка, кукурузные оладьи, тот же чай со льдом. За столом ко мне подсел пожилой техник, из старожилов и, узнав, что я приезжий, охотно, с гордостью рассказывал про прежние времена, про запуски «Аполлонов».

Про то, как гудела земля за три мили от старта и в окнах домов в Титусвилле лопались стекла. Говорил, а под конец сник, теперь-то все, «Скайлэб» последний, а дальше тут останутся только пустые ангары да чайки.

После обеда я вернулся к поискам. Верекер выбил мне доступ в архив службы допуска. Я до вечера сидел над схемами объекта, прикидывая, где инженер уровня Вэнса мог бы спрятать две катушки ленты и папку чертежей так, чтобы найти их удалось лишь тому, кто знает объект наизусть.

Мест таких набралось слишком много. Кабельные тоннели, технические подвалы, отсеки под площадкой. Я отмечал их карандашом, один за другим.

Один отсек тянул к себе сильнее прочих. Газоотводный бункер под стартовым столом.

По схеме туда сходились каналы, отводящие при пуске раскаленную струю двигателей. В обычное время бункер стоял пустой, темный, запертый, редко посещаемый.

Идеальное место спрятать то, что не должны найти. Я решил осмотреть его сам.

К бункеру меня повел техник по фамилии Долан, молодой парень с фонарем и связкой ключей, приставленный Крестом в проводники. Солнце к тому времени уже клонилось к болотам, длинные тени башен легли через всю площадку.

Спускались мы долго. Лестница уходила вниз, под бетонное тело стартового стола, в толщу насыпи.

С каждым пролетом воздух густел. Становилось холоднее, все вокруг наливалось запахом сырого бетона, ржавчины и застарелой гари, того, что осталось от прежних пусков, впиталось в стены и не выветрилось за годы.

Долан щелкал выключателями, тусклые лампы в защитных решетках загорались одна за другой, выхватывая из темноты изогнутые своды газоотводного канала, исполинскую бетонную трубу, уходящую вбок и вверх, всю в подпалинах и оплавленных наростах, будто нутро вулкана.

— Сюда бьет пламя при старте, — сказал Долан вполголоса, голос его гулко раскатился под сводами. — Отводит струю в сторону, чтоб не разнесло площадку. Сейчас-то здесь тихо, а на пуске тут ад. Все выгорает. — Он поежился. — Не люблю я это место, если честно. Пусто, а ощущение такое будто кто-то стоит за спиной.

Мы прошли вглубь. Я светил фонарем по стенам, по нишам, по служебным закуткам, где под наросшей копотью виднелись задвижки, трубы, короба.

Искал свежие следы, потревоженную пыль, снятую крышку, что-нибудь, не вязавшееся с общим запустением. Долан держался рядом, подсвечивая фонариком.

— Мистер Митчелл, — сказал он вдруг, — я на минуту наверх, ладно? Рацию в машине забыл, а без связи мне тут торчать не положено, влетит. Я мигом, туда и обратно.

— Идите, — сказал я, не отрываясь от ниши, которую как раз осматривал. — Я пока побуду тут.

Его шаги застучали вверх по лестнице и стихли.

Я остался один в глубине бункера, под сводами, в кругу света от фонаря. Тихо было так, что я слышал, как капает где-то вода и гудит под потолком лампа.

Я перешел к следующей нише, присел, провел лучом по бетону у основания трубы.

И тут звук переменился.

Сначала послышался далекий тяжелый лязг где-то в стенах, будто отошла большая задвижка. Потом раздалось ровное, нарастающее шипение, пошедшее отовсюду разом, из решеток в стенах, из отдушин под сводом.

Воздух дрогнул, тронул лицо струей, сухой, без запаха. Я поднял голову.

Лампы под потолком чуть потускнели, словно на них не хватило тока, свет из белого сделался желтоватым и вялым.

Я выпрямился. Шипение не смолкало.

Наоборот, ровное, настойчивое, оно заполняло бункер, с каждой секундой в груди становилось непонятно тесно. Я вдохнул глубже.

Воздуха будто не хватало, хотя грудь работала как надо. В ушах поднялся тонкий звон.

Лампы уплыли еще на тон, к тусклому янтарю, углы бункера потонули в сумраке.

Азот. Продувка. Система, которая перед пуском вытесняет из отсеков все горючее, весь кислород, заполняя их мертвым инертным газом.

Без запаха, дыма, без единого предупреждения. Человек в такой продувке не задыхается и не хрипит.

Он просто делает вдох за вдохом, дышит полной грудью, а кислорода в легких становится все меньше, в какой-то миг он тихо оседает на пол и задыхается, так и не поняв, что произошло.

Ноги отозвались слабостью, будто чужие. Звон в ушах нарастал.

Я двинулся к лестнице, туда, откуда ушел Долан и понял, что не успею. Путь наверх длинный, а с каждым шагом голова тяжелела, свет мерк.

Меня тянуло сесть, просто сесть и передохнуть на минуту, но в такой ситуации это означает не встать уже никогда.

Я развернулся к ближней гермодвери, низкой, овальной, задраенной штурвальным запором, такой же, через какой мы вошли в отсек с каналом. Дошел до нее, держась за стену.

Штурвал не поддался с ходу, он туго прикипел к двери. Рядом, на кронштейне у косяка, темнел аварийный лом, тяжелый, с крюком на конце, повешенный тут как раз на такой случай, о котором в инструкциях пишут «маловероятно».

Я сорвал лом с кронштейна, завел крюк в спицу штурвала и собрав все силы, навалился на него всем весом, упираясь здоровым плечом. Рана отозвалось резкой болью, повязка натянулась.

Штурвал скрипнул, дрогнул и пошел, сначала на пол-оборота, затем на полный оборот.

Свет за спиной уже почти погас, звон в ушах перешел в сплошной гул, пальцы начали неметь. Я налег снова, до искр перед глазами.

Запор лязгнул, задрайка отошла и дверь качнулась внутрь. Из соседнего отсека, куда продувка еще не добралась, потянуло обычным воздухом.

Я перевалился через комингс, рухнул на четвереньки по ту сторону и задышал, жадно, глубоко, взахлеб, как дышат люди, вынырнувшие из-под воды. Мир медленно возвращался, свет наливался обратно белым цветом, звон отступал, вата в голове редела.

Сколько я так простоял на четвереньках, глотая воздух, не знаю. Потом наверху застучали торопливые шаги, замелькал луч фонаря и испуганный голос Долана позвал меня по имени.