Я испытываю его сейчас. То старое ощущение арены, когда нет ничего лучше, чем когда что-то ломается под наацем или моими руками. Кэнди прижимается спиной к дальней стене. Я наношу удар у неё над головой, высекая большие куски штукатурки. Бью по окнам и полу. Рассекаю колонны возле двери, и всё рушится. Украшения над стойкой горят, и участки потолка светятся вишнёво-красным. Раз мы в ловушке, то пойдём ко дну все вместе.

— Верно, Енох? — кричу я.

Я рублю балки в стенах. Они начинают прогибаться. Рублю пол, пока он не начинает прогибаться под нами. Потолок занимается. Из моих лёгких высасывается воздух по мере того, как выгорает весь кислород в комнате. Я смотрю на Кэнди. Достаю чёрный клинок, чтобы швырнуть его в окно. Она знает, что грядёт вспышка.

— Хватит.

Она выкрикивает это, перекрывая треск пламени. Мне не нужно бросать нож. Окно трескается. Воздух взрывается, окутывая нас пламенем, густым, как патока. Затем всё прекращается. Комната погружается во тьму.

— Хватит.

Это не голос Кэнди. Он мужской.

— Что, во имя Люцифера, с тобой не так?

Медленно загорается свет. Я стою в тускло освещённой каменной комнате со стариком. Расколотые опоры и поддерживающие колонны беспорядочно прислонены к стенам и разбросаны по полу.

— Ты имеешь в виду моё имя, да, дедуля? Я и есть Люцифер.

У Бреши Еноха влажные слезящиеся глаза на дряблом лице. Неопрятные седые бакенбарды, которые могли быть останками мёртвой бороды. У него чёрные кривые зубы, как упавшие костяшки домино. На нём одежда, которая, наверное, выглядела царственной примерно тысячу лет назад. Теперь она похожа на безвкусный коврик для ванной в ночлежке Тихуаны. Он оглядывает комнату.

— Посмотри, что ты сделал с моим домом.

— А что я должен был делать? Никто не сказал мне, что внутри дома было кольцо. Только это не было страданием. Ты действительно полагал, что этот дешёвый театр «все это было сном» сработает? Кто-нибудь когда-нибудь попадался на неё?

Он смеётся, и смех переходит во влажный кашель. Он находит среди обломков стул, ставит его и садится. У него удивительно низкий и сильный голос.

— Ты должен был удивиться. Предложи смертным или ангелам то, что они действительно хотят, и первое, что они отбросят, — это сомнения.

— Не я. Не здесь внизу. Сомнения — мои лучшие друзья. Сомневаюсь, что я застрял здесь. Сомневаюсь, что кто-нибудь вроде тебя собирается от меня избавиться.

— Я не больше заинтересован избавиться от тебя, чем ты избавиться от меня.

— Ты только что убил сотню моих солдат.

Он качает головой.

— Это не твои солдаты. Это солдаты Люцифера, а ты — не он. Может у тебя и есть этот титул. Может ты и скрываешь, что носишь его доспехи под своим пальто, но ты не больше Люцифер, чем любой другой.

— Откуда ты знаешь, Енох?

— Я не Енох, юный ты глупец. Здесь нет Еноха. Я Люцифер. Первый Люцифер.

В любой другой день я, может, и не поверил бы в нечто подобное. Сегодня всё по-другому.

— Если ты настоящий Люцифер, то тот парень, которого я знаю как Люцифера, — это Енох?

Он опирается локтями на колени и качает головой.

— Я сказал тебе. Нет никого по имени Енох. Енох — это город. Я Малифас. И прежде, чем ты задашь какие-либо глупые вопросы, да, я сказал, что был Люцифером. Вспомни, что Люцифер, которого ты знаешь, когда-то был Самаэлем. Точно так же, как ты…

— Старк.

— Как ты, Старк, теперь Люцифер.

Я слышу что-то наверху. Не могу сказать, то ли это крики, то ли кто-то поёт «Близко к тебе».

— Что там происходит с моими подчинёнными?

— Полагаю, их убивают, как убивают любого, кто приходит сюда.

— Почему? Что такого особенного в этом месте, что все, приблизившиеся к нему, должны умереть?

Малифас пожимает плечами.

— Тебе нужно спросить Самаэля. Он его построил. Он создал этот город. Он проложил дорогу. Он создал кольца, через которые ты прошёл, и Воросдока, который напал на твоих подчинённых. Раз ты пробыл в аду какое-то время, то, наверное, заметил, что он довольно умён и обладает прекрасным чувством страдания.

Ещё одна иллюзия? Я разговариваю сам с собой, или падаль обладает галлюциногенной слюной, и они укусили меня и разрывают на части?

— Зачем Самаэлю всё это делать?

Малифас встаёт и манит меня пальцем за собой.

Мы идём по коридору с окнами, выходящими на пространство перед Брешью. Во все стороны тянутся падаль и мёртвые солдаты.

— Не переживай, — говорит Малифас, — это его рук дело. Не твоих.

— Почему? Зачем он это построил? Зачем ты здесь?

Он широко разводит руками и кружится. Смеётся с большей силой, чем я думал, что в нём есть.

— Потому что это ад. Первый ад. Первый после падения. Тот, что мы создали вместе, а он взял и покинул потом.

Малифас выглядывает в окно. Несколько последних из падали бредут вверх по склону холма. У многих из них отсутствуют головы, руки или ноги.

— Какие истории рассказывают обо мне сейчас? Что Брешь Еноха — оплот мятежного адовца? Что говорят об этом адовце?

— Что он безумен. Что он убивает путешествующих по своей дороге. Что он ебёт змей и крыс и порождает детей-чудовищ, которые делают за него грязную работу.

Он берётся за прутья и прижимается к ним лицом.

— По крайней мере я колоритный в этой версии. Эти мифы об этом месте меняются со временем. Очень немногие в аду помнят, что на самом деле происходило в первые дни. Помнишь, что я сказал о том, чтобы предлагать существам то, что они действительно хотят? Зачем им хотеть помнить, что этот мир начался со столь же основательного предательства, как и тот на Небесах?

— Ты говоришь, что вы с Самаэлем были закадычными друзьями, и он предал тебя. Почему? Почему его так волнует захватить эту жопу мира?

— С одной стороны он любит власть.

— Как и ты, раз ты был Люцифером.

— Туше. Разница в том, что у меня были сомнения насчёт ссоры с Отцом. Её было. Когда группа нас попыталась вернуться, ты видишь результат.

У меня в мозгу лязгают маленькие шестерёнки. Я выглядываю в окно.

— Падаль, атаковавшая моих подчинённых. Они адовцы, не так ли?

Малифас кивает.

— Те, кто хотел вернуться со мной, чтобы броситься к стопам Бога, надеясь получить его бесконечное милосердие. То, что они получили, ты видел в роще. Я получил эту тюрьму.

Я достаю «Проклятие». Закуриваю и предлагаю ему. Он берёт её, нюхает и возвращает мне.

— Пахнет ужасно. Это то, что вы курите сейчас в Пандемониуме? Травите себя этим?

— У нас есть все виды отравы. Тебе нужно попробовать Царскую водку. А может в грузовике осталось немного салата «Единорог», если хочешь попробовать.

Он качает головой.

— Что за глупый мир мы создали вместе. Он должен был соперничать с Небесами, но обернулся ещё большими разрушениями.

— Знаешь, что забавно? — говорю я. — Угадай, где сейчас Самаэль?

— Боюсь, у меня пропал аппетит к играм.

— Он снова на Небесах. У него тоже были сомнения насчёт ссоры. По крайней мере в той части, что касалась войны. Он вернулся наверх, чтобы помириться со стариком.

Лицо Малифаса расплывается в улыбке. Он прислоняется к стене и посмеивается.

— И сколько вечностей ему для этого потребовалось и ещё один дурак на роль Люцифера.

Я выдыхаю «Проклятие» и задумываюсь.

— Возможно всё не так плохо, как ты думаешь. Полагаю, Самаэль держал меня за болвана, когда смылся из города и оставил мне эту работу. Возможно, всё это было ради встречи с тобой. Возможно, он не решался увидеться с тобой, а может знал, что ты не захочешь видеть его. Возможно, я здесь для того, чтобы развеять миф. Выпустить тебя и напомнить всем, что здесь произошло на самом деле.

Он переводит взгляд на меня.

— Думаешь, он на самом деле такой сострадательный?

«Проклятие» в хорошем смысле жжёт мне горло.

— Случались и более странные вещи.

Малифас подходит ко мне, разгоняя рукой дым. Он шепчет.

— Знаешь, что я думаю? Думаю, он прислал тебя. Но не из того сострадания, что ты имеешь в виду.

Я чувствую, как нож проскальзывает снизу под доспех. Малифас вонзает его два-три раза, поворачивая лезвие и удерживая на месте.

— Думаю, он прислал тебя сюда в качестве жертвы. Он ушёл и отдаёт ад обратно мне. Я сожгу дотла Пандемониум. Енох будет новым адом, а это будет дворец Люцифера Малифаса.

Он вытаскивает клинок и засовывает обратно под рукав своей одежды. Я падаю на колени. Он пинает меня ногой. Это мелочь, но кровоточащая рана всё равно болит.

— Если Отцу в самом деле так легко простить Самаэля, тогда он был прав, а я ошибался. Мы докажем, что оба они ошибаются, создав совершенно новый Подземный мир. Холмы в окрестностях Еноха богаты золотом и серебром. Мы выстроим весь город из драгоценных металлов, столь яркий, что он ослепит архангелов, и со временем они придут поклониться нам.

— Иди на хуй, Малисос. Ты такой же тупой, как те болваны, что попадаются на твой киносеанс. Ты начал верить в собственные фантазии.

Он стоит надо мной.

— Какими бы ни были намерения Самаэля, я собираюсь снова стать Люцифером. Доспехи защищают тебя, но не от всего. Этот атам[17] довольно мощный, даже против Люцифера.

— Знаю. Я сам пырнул его таким.

Он оживляется.

— Было больно?

— Да.

— Я так рад это слышать.

— Один момент, — говорю я и делаю взмах чёрным клинком. Я никогда не убирал его, просто прижимал к руке как вежливый глупый сукин сын. Нож попадает Малифасу чуть выше правой лодыжки. Он падает навзничь, оставляя ногу позади себя и разбрызгивая чёрную кровь по всему полу.

Я хватаюсь за прутья решётки, подтягиваюсь и встаю. Едва я выпрямляюсь, Малифас бросает свой нож. Мне слишком больно, чтобы уворачиваться. Клинок высекает искру, ударяясь о доспех Люцифера, и отскакивает в потолок. Я растягиваю наац в копьё и в качестве услуги за услугу пригвождаю его к полу через живот.

— Не ты Люцифер. Я, — кричит он.

— Разница между нами в том, что я не хочу эту работу. Если бы всё шло своим путём, я бы предложил её тебе, но этот маленький фокус с ножом был неприятен, так что всё, что ты получишь, — это большую дымящуюся тарелку нихуя.

— Что ты собираешься сделать со мной?

Он выглядит испуганным, что довольно забавно, потому что я едва могу стоять на ногах. Для пущего эффекта я бросаю «Проклятие» рядом с его головой и тушу ботинком, позволяя каблуку задеть его щеку.

— Может, просто оставить тебя здесь, как застрявшую в витрине бабочку. Привозить автобусные экскурсии, чтобы посмотреть на тебя. Распечатать карты домов звёзд и поместить твоё лицо на кружки и футболки. Как тебе это?

— Убей меня. Если в тебе осталась хоть капля милосердия смертного, убей меня. Или ты теперь полностью Люцифер? Мне следует поклоняться тебе и просить снисхождения? Пожалуйста, великий и ужасный Зверь Бездны, даруй мне дар забвения.

— Заткнись. Я не собираюсь убивать тебя. Но я сожгу это место дотла. Я оставляю тебя с твоим ножом здесь. Можешь уползти в какую-нибудь нору в Енохе. Можешь сгореть здесь или покончить с собой. Меня не колышет. Но я не делаю грязную работу ни за Самаэля, на за тебя.

Я вытаскиваю наац из его живота. Малифас стонет и переворачивается на бок. Я разрезаю чёрным клинком решётку на окне и выбираюсь наружу. Так больно, что я едва не теряю сознание, когда падаю на землю. Я отрезаю от пальто длинную полосу ткани и прижимаю её к ране на животе. Прямо сейчас я не смог бы отбиться от котят Воросдока, но не думаю, что мне придётся. Немногие оставшиеся в живых куски падали разбросаны по земле, словно по ним проехался грузовик. Думаю, когда я воткнул наац в Малифаса, Воросдок пал вместе с ним.

Вниз по склону быстрее, чем было наверх. Этому способствует отсутствие необходимости бороться за жизнь, пробираясь сквозь армию безмозглых адовских зомби. Добравшись до ближайшего «Унимога», я вытаскиваю из кабины достаточно тел, чтобы забраться на водительское сиденье и запустить двигатель. Поднимаюсь на холм, переезжая грузовиком каждое тело Воросдока, которое вижу. Останавливаюсь возле дверей Бреши Еноха, и пара трупов поднимаются на ноги. Я достаю наац. Покойники оказываются Герионом и Человеком-Слоном.

— Играем в опоссума? Как вы выбрались наружу?

Герион качает головой.

— Понятия не имею. После твоего исчезновения мы наобум побежали по коридорам. Не знаю, что случилось с остальными. Думаю, нам просто повезло.

— Что ж, тащите сюда свои удачливые задницы. Берите пару канистр с бензином и бросьте в Брешь.

Герион хмурится.

— Зачем?

— Потому что я встретил его. Малифаса. Я знаю всю историю.

Герион подходит ко мне. Я протягиваю ему одну из тяжёлых канистр.

— Ты встретил его? Он всё ещё здесь?

— Кто, ты думаешь, наградил меня этим?

Я откидываюсь назад, чтобы он увидел мою рану.

— Поскольку ты знал о том, что он был тут, это означает, что ты знаешь, что рассказанная тобой мне история — полный бред сивой кобылы.

Он качает головой.

— Нет, не бред. Это миф. Ты понятия не имеешь, какими уродливыми были первые дни здесь. Нам нужно было забыть всё это, и когда мы так и сделали, нам нужно было что-то взамен.

Старик в подвале был прав. Дай людям то, что они хотят.

— Теперь всё кончено. Это место и эта история. Вы оба. Швыряйте эти канистры, или это сделаю это сам, и швырну вас с ними заодно.

Герион с Человеком-Слоном толкают двери и бросают внутрь открытые канистры. Я достаю из бардачка пару сигнальных факелов, зажигаю их и швыряю в темноту. Бензин взрывается, опрокидывая меня на задницу. Человек-Слон помогает мне встать и ведёт к грузовику. Он вытаскивает из кабины остальные тела и помогает сесть на пассажирское сиденье. Герион забирается внутрь и садится на маленькое откидное сиденье между нами, пока Слон достаёт остальную падаль и мёртвых солдат, и оставляет их на дороге.

— Только мы остались?

Герион кивает.