Маша все-таки вышла замуж, но не за любимого Жуковского, а за врача Мойера. Она не посмела нарушить волю своей матери. А мать брак с Жуковским строго осудила и запретила, как родственный. И Маша отказалась от мечтаний о любви и счастье, а согласилась на брак, обеспечивший ей спокойную семейную жизнь. И, судя по переписке, роли их изменились. Жуковский уверял сам себя, что можно жить и без счастья, и посвятил свое существование долгу и благотворительности. А Маша почувствовала, что потеряла все – не только истинную, горячую любовь, но самых близких родных людей, да и саму Родину. Жила она теперь в холодном Дерпте, и тосковала, и умирала от любви к Жуковскому. Несколько утишило ее страдание лишь рождение дочери, но и то ненадолго. Все это видно из ее писем, горьких и отчаянных. Основная их мысль – это мольба к сестре и к Жуковскому, чтобы не молчали, не отворачивались от нее и не лишали ее своей любви. Поняла, что все лучшее, все прекрасное осталось у нее позади и было связано с Жуковским. А впереди теперь и навсегда лишь душевное одиночество, жизнь с чужими людьми и в чужой стране. В этой Лифляндии чувствует себя бедная Маша похороненной заживо. И даже смерть стала ей представляться желанной… Но читайте и судите сами…
Мы опять с новой бодростью решились оставаться здесь еще год; будущим летом минут Мойеровы 6 лет, он возьмет отставку, и тогда авось Бог помилует жить, как наяву и во сне хочется. Теперь я опять стала старая, но четыре месяца назад мысль о возможности жить опять подле вас так меня избаловала, что я совсем было сделалась негодна для Лифляндии. Весенний воздух часто переносит в Долбино, и становится горько, горько! Избави тебя Господи знать эту несносную болезнь… Мишенское, Белёв, Долбино, Муратово, все старое, все воспоминания, все радости – все теснится в сердце и губит ту каплю радостей, которую здесь имею.
Твое присутствие опять даст сил на эти тяжелые два года, которые здесь должно мучиться. Мое здоровье расстроилось очень. Мойер надеется, что деревенский воздух поможет его поправить; но я не надеюсь. Бог с ним; право, мне так мало жалеть и желать осталось, что я, во всей силе слова, живу закрывши глаза. Одного только желать смею, покою поскорей! вам на это на меня сердиться не должно.
Благодарю тебя за письмо твое, душа моя. Оно опять воскресило сердце на несколько времени. Странные вы люди; кажется, ничего бы не значило вам любить меня немного, a для меня была бы целая жизнь любовь ваша. Нет, Дунька, что ни говори, как ни баюкайся с сердцемъ, a все надобно признаться, что мы расстались. Эта Лифляндия схоронила меня заживо для счастья.
Мойер ревнует меня к твоим письмам, он знает, что ты для меня, a ты еще все не веришь. Вероятно, что мне и умереть придется прежде, нежели вы меня совершенно узнаете. Тем бы лучше, потому что меньше будете жалеть обо мне; но вот эгоизм – мне уже больше этого не хочется. Иногда я желаю огорчить вас очень своею смертью и оправдываю это желание тем, что скоро, скоро утешитесь…
С некоторого времени я уверена, что мне недолго жить осталось – не хороните меня живую, дайте поблагодарить себя за жизнь. Жуковский советовал разлуку точно потому, что увидел все так, как я говорю, прежде, нежели я сама еще увидела. Мойеров отказ утешил меня несказанно. Теперь я опять думаю, что это лучше.
Да будет воля Божья! Когда я думаю о том, что мне скоро суждено умереть, я испытываю удивительное безразличие к настоящему, все мое сердце занимает только прошлое. Кто был так счастлив, как я? Как мне не благодарить со всяким дыханием Творца за жизнь. Правда, что она пройдет без пользы и без следов, но всякая хорошая мысль, хорошее воспоминание не есть ли крест на могиле.
***Я не дою сама корову, оттого что ее y меня нет, но на кухне стряпаю, ключи от погреба и от амбара y меня, и только в дурную погоду не смею бегать по хозяйству.
Милый друг, полно так безжалостно молчать. Право, я еще не могу привыкнуть к мысли, что это без резона, сердце против воли беспокоится. Хотелось бы на тебя сердиться и наказать молчанием, но выходит, что наказываешь себя больше, и поскорей за перо.
Мы живем теперь уже месяц y друга Цекеля, в 20 милях от Дерпта. Здесь столько весело, сколько в Лифляндии быть может; добрый наш хозяин делает все возможное, чтоб нам y него было хорошо и спокойно. Я беру ванны всякий день, и здоровье мое весьма поправилось; жалеем только об том, что через 10 дней надобно опять в несчастный Дерпт…
Вот мы и в Дерпте! Милый Жуковский… Сердце все еще не перестало роптать. Но ни слова о грустном, я затем только взялась за перо, чтоб отдохнуть с тобой немного. Мы возвратились сюда все здоровы, старая жизнь началась опять и, признаюсь, теперь кажется несноснее прежнего. Я было отдохнула в деревне и так было от всего отвыкла, что теперь шум и крик и cadet-ы (студенты) кажутся нестерпимы. Авось скоро привыкну.
Мой добрый, хороший друг! благодарю тебя много за письмо твое. Дружок, ты не понимаешь, как твои письма мне нужны. Я обрадовалась последнему столько же, сколько бы могла тебе обрадоваться. Вспомни, что ты не писал с 8‑го мая; я выдумывала причины твоему молчанию, говорила, что это лень, но признаюсь тебе, что эта причина не могла служить утешением, потому что молчат от лени с людьми равнодушными. И так я в минуты самые тяжелые повторяла себе громко и тихо: он верно сердится! поверишь ли, что эта мысль была как будто утешением. Тебе в моем письме не понравилось malgré tout (все же. – Фр.).
Скажи, друг: когда очень грустно и когда ты молчишь непростительным образом, то не натуральны ли такие фразы? Я повинюсь тебе, что часто без резону бывает грустно. Моя жизнь столько хороша, сколько быть может; я нашла все, чего искала, покой совершенный и столько деятельности, сколько хочу; но несмотря на то бывают дурные минуты (может быть, от дурного желудка), и в эти минуты не рада жизни, потому что нет ничего старого, что прежде подкрепляло и утешало. Вы все от меня отчуждились. Ты не знаешь, жива ли я, да и не спрашиваешь. Дуняша в 6 месяцев написала один раз, в ответ на 4 письма, да и то затем, чтоб погневаться. Признаюсь, иногда хочется дома меньше покою, чтобы скорее вас забыть…
Вот и 5 сентября: мне не удалось кончить письма. Сегодня необходимее, нежели когда-нибудь, болтать с моим старым, древнейшим другом. Жуковский, мне часто случается такая необходимость писать к тебе, что ничто не может ни утешить, ни заменить этого занятия; я пишу к тебе верно два раза в неделю, но в минуту разума деру письма. Я бы желала посылать их тебе, но сперва надобно условиться: дери их ты и не отвечай ни на что.
Если в моих эпистолах тебе что не понравится, то не бранись и не задумывайся об этом; думай просто, что это последний отголосок в старину вами избалованного сердца, которое еще все плачет об своих игрушках и которое радо бы было переначать всю длинную жизнь снова, единственно для того, чтобы поиграть так блаженно. – С жиру собаки бесятся.
Знаешь ли, y меня невольно покатились ручьи слез из глаз. Я просила прощения y Бога в том, что мне завидуют и я не во всей силе ценю свое счастье; потом стала перебирать все прошлое и заключила тем, что даже и на самую несчастную, бурную жизнь y меня довольно запасу, чтоб все снести не с покорностью, a с радостью и благодарностью. В эту минуту мне жизнь стала так мила и драгоценна, что если бы представилась мысль о смерти, то она бы показалась несчастьем. Но в эту же минуту взгляд друга был мне так нужен, что эту же драгоценную жизнь отдала бы за него с восторгом. …
Когда мне случится без ума грустно, то я заберусь в свою горницу и скажу громко: Жуковский! и всегда станет легче.
«И в самой разлуке
Ты будешь хранитель невидимый взору, но видимый сердцу!
В часы испытания и мрачной тоски».
Смотри только, сдержи и то, что обещано в последних 12 строках и на что я надеюсь, как на будущую жизнь. Я не потеряла привычку делиться с тобой весельем и тоской. Милый друг, приезжай в декабре; ради Бога, сдержи слово. Теперь позволяю тебе писать редко, и не то, чего мне хотелось.
Позволь мне сказать тебе нечто, и прошу тебя отвечать на это. Мойер пришел в Renutkammer. Эверс (напрямик) говорит ему: «Как вы думаете, если мы хорошенько попросим Жуковского, может ли он согласиться занять здесь профессорскую должность?»
Мойер говорит, что ты считаешь себя ее недостойным и потому не согласишься.
Эверс начал доказывать, что под этой личиной скромности верно скрывается излишняя гордость, что если это место после того, которое теперь занимаешь, не покажется тебе слишком дурным, то ты сделаешь большую честь университету, согласившись принять место проф(ессора).
Возвратившись домой, Мойер начал мне доказывать, как бы ты прекрасно сделал, если бы отвернул демона и всю прелесть его, и поселился бы смирнехонько в Дерпте, в нашем доме; мы бы дали тебе 3 хорошенькие комнатки внизу и одну большую комнату наверху, в которую сделали бы теплую лестницу. Ты бы перестал терять свое драгоценное время.
С четырьмя тысячами пенсиону и 6000 жалованья ты бы жил в Дерпте как князь – вообрази, что бы сделал для потомства!
Прощай, Жук, думай о моем плане! Вообрази, как бы мы стали поживать; я бы хозяйничала за тебя. Напиши одно слово – и я уберу комнаты, как игрушку, – право, оживу опять. Милый, милый друг, не променяй настоящего счастья за тень его. Чем ты пожертвуешь? Двор malgré tout (все же) не может тебя привязать навсегда. Там тебя ценить не умеют, твоя прелестная жизнь теряется.
Здесь ты будешь с людьми, которые знают, что ты; тебя все обожают; ни один не завидует. Правда, что название учителя принцессы гораздо wohlktingender (более звучно. – Нем.) звания профессора, но ты возвысишь его.
Милый друг! опять нет от тебя целый век ни строчки! Как можешь ты так жить? Петербург засушил тебя совсем – проклятый Петербург! Признаюсь, что я кляну его довольно часто. У нас все хорошо, если ты неравно захочешь что-нибудь знать об нас. Часто, часто бывает грустно о прошедшем и невероятно настоящее – и часто не понимаю тебя! Ne vous en déplaise (не расстраивайся из-за этого). У меня теперь новая радость, взяла себе трехлетняго ребенка, который очень забавен и делает мне материнские заботы. Перечитываю письмо твое, в котором так feierlich (торжественно. – Нем.) обещаешь приехать зимою, но не верю зимнему обещанию больше летнего. Успеешь ли ты в Петербурге об этом подумать? – Voilà des piquanteries à la Pratassof (эти пикантные замечания а ля Протасов. – Фр.), но признайся, что ты их заслужил. Ты отвык радоваться нашими письмами, а потому не имеешь нужды и к нам писать. He глупо ли это, что всегда, когда мне грустно, то так хочется писать к тебе, что не могу отвязаться от этого хотения, и ты все получаешь от меня одни бредни. Дурачок, не забудь, что ты мой милый ангел. Бог с тобой.
Здравствуй, мой ангел Жуковский. Завтра великий день в наших анналах. Обнимаю тебя – и прошу Бога сохранить тебя нам. На почту буду много писать тебе, a теперь скажу только об деле: я взяла смелость купить тебе на простыни вместо холстины, которая бы стоила 110 руб., коленкору, из которого вышло 3 простыни и стали 18 руб., a так как ты спишь на матрасе, то коленкоровые простыни не хуже холстяных. Рубашки твои шью прилежно и надеюсь с первой оказией уже несколько прислать. Прощай, мой ангел; будь здоров, a y нас все хорошо. Доктор Пандер, который отдаст тебе все это, пробудет около двух месяцев в Петербурге, и так ты можешь прислать с ним портрет свой. Прощай, рожица! люблю тебя.
Добрый, несравненный Жуковский, благодарю тебя за милое письмечишко; хотя оно и очень коротко, но ясно. Крузенштерн много о тебе рассказывал. После твоего отъезда я было написала к тебе большое письмо, но оно слишком отзывается бурным нравом – признаюсь тебе, что я часто срываю сердце на неудачи – письмами к тебе, и намерена сделать целую коллекцию, которую вручу тебе при свидании, таким образом, и мне хорошо, и тебе недурно… отвечай, миленький, через неделю. Утешь, пожалуйста. За очки целую твои ручки, они несравненно хороши. Деньги пришлю с первой оказией. В последнюю пятницу читали сочинение Sturz’a (свержение. – Нем.) об немецких университетах и критику на оное. Ты нас сблизил с Вейраухом, надеюсь, что теперь навсегда. Прощай, моя душа. Я рисую твою картину очень прилежно, и до сих пор идет все хорошо…
Теперь только узнала я всю прелесть жизни и всю цену любви, но теперь же научилась знать настоящую любовь к Отцу моему. Признаться ли тебе? когда я думаю о Боге, о всей Его любви к нам (ко мне особенно), то мне трудно воздержаться от искушения проситъ Его взять меня к себе, я чувствую какую-то сверхъестственную прелесть в мысли все покинуть в ту минуту, когда жить так хорошо! когда всякий звук есть гармония, когда ни одна печальная мысль не портит настоящего, когда в будущем ждешь и видишь одни радости! Я никогда Бога так не любила, как теперь, получив от Него столько, мне бы хотелось в полной мере отдать Ему все.
(Некоторые биографы считают, что в это время Маша узнала о своей беременности.)
Дуняша, напрасно ждала я ответа на письмо свое – ты не откликаешься! если бы я могла только тебе выразить, сколько огорчает меня твое молчание. Сестра моя! ангел! неужели и теперь твое сердце не находит, что мне сказать? О, если бы ты знала, как мое тобою полно! я не могу разделить мысли о моем будущем младенце с мыслью о тебе; мне верно кажется, что он будет на тебя похож совершенно – и я так спокойна за него, что наперед ему обещаю dass er den schweren Kampf mit dem Leben brav auskâmpfen wird. Si Dieu lui donne ton coeur, je lui désire une longue vie, et pour récompense je lui désire un coeur qui l’aime comme je t’aime! Non, ma soeur, jamais tu ne sauras ce que tu m’es! Je crois que je ne l’ai pas su non plus, jusqu’au moment où la vie me soit devenue si précieuse. Mais à présent aussi combien tu me manques! Il n’y a pas de sentiment que je ne voudrais te communiquer. Et mon pauvre petit enfant – Il ne sait ce qui l’attend, mais ce qui est sûr, c’est qu’il t’est confié tout aussi souvent que je le confie à Dieu.
Si mes espérances se réalisent et que je reste envie, alors nous relè-verons ensemble – et si je vous quitte avant, alors qu’il soit tout à fait à toi; avec quelle tranquillité je quitterai ce monde, je vous regretterai, mais je ne craindrais rien pour vous. (Если Бог даст ему твое сердце, я желаю ему долгой жизни, и в награду я желаю ему сердца, которое любит его так же, как я люблю тебя! Нет, сестра моя, ты никогда не узнаешь, кто ты есть на самом деле! Я думаю, что я тоже этого не знала, пока жизнь не стала для меня такой драгоценной. Но и сейчас я так сильно скучаю по тебе! нет такого чувства, которое я не хотела бы передать тебе. И мой бедный маленький ребенок – он не знает, что его ждет, но что несомненно, так это то, что его доверяют тебе так же часто, как и мне. – Фр.)
Сегодня 3‑е августа! как я находила себя счастливу в этот день! Теперь и вспомнить об нем нельзя без слез. Как все, все переменилось! на родине нет ни одного уголка, где бы старое не вытеснено было новым. Ваши сердца – мои ли они еще? Ты меня ужасным образом покинула, a на тебя я надеялась как на вечность! Но теперь полно говорить о том, что мешает жить – мне не только надо жить самой, но еще дать жизнь. Душа моя! ангел! сердце иногда так полно, что не похоже на то, чтоб мне уже было 27 лет! я все еще требую чего-то от жизни – вся вселенная может, кажется, вместиться в мою душу. О, как бы мне хотелось теперъ все тебе так показать, как оно есть во мне и вокруг меня. Мое настоящее прекрасно и занимает меня почти столько же, сколько и прошедшее.
Долбино кажется мне той обетованной землей, куда в награду за трудную, но хорошую жизнь суждено мне и детям моим переселиться на закате солнца, и для того Курентьево есть и будет вечно моим любимым планом. Что до сих пор не удалось, то сбудется, как награда. Жизнь подле тебя, в кругу нашего семейства кажется мне идеалом блаженства. Ты воспитала меня, тебе, молодой друг, была я всегда обязана хорошим примером и многими хорошими мыслями, стало быть, и хорошие качества твоя же работа.
Какая у него славная люлька! этот добрый Зейдлиц во время нашего отсутствия сам ее сделал – и вот тебе ее портрет. Вообрази же теперь в ней моего маленького, или, лучше сказать, превеликого Андрюшку, потому что пузо мое так велико, что я едва достаю до милого моего бюро, чтоб писать к тебе. У меня еще есть сынишка трех лет, племянник Мойеров. Отец его умер год тому назад, a бедная мать, сестра Мойера, не имея возможности воспитать сыновей, отдала двух мальчиков мне; старшему 12 лет, и потому он уже y Мойера на руках, a меньшой моя игрушка. Этот милый малютка забавляет меня и любит столько же, сколько мать, и я думаю, что едва ли Андрюшка перевесит его в моем сердце.
Я хотела писать к тебе много, но с тех пор как я брюхата, так меня все любят, что гостей не оберешься. Скажу только важнейшее. Знаешь ли, что наш ангел Жуковский опять хочет жить с Воейковыми; он решается принести эту жертву нашему Сандрочку – и теперь как-то меньше страшно за ее пребывание в Петербурге. Я надеюсь, что Саша приедет одна к моим родинам, и что Жуковский будет тоже здесь в конце октября; срок мой в начале оного. Молись, душа! Я уже написала к тебе два письма и отдала их в верные руки, одно которое-нибудь пошлется на почту в ту самую минуту, когда прокричит Андрюшка свой виват. Прощайте, мои ангелы! Ах, как я вас люблю.
(Указание в конце на два письма, из которых «одно которое нибудь» пошлется тотчас после родов, следует толковать так, что M. А., думая, что может умереть при рождении ребенка, приготовила прощальное письмо своей Дуняше. С подобным же фактом мы встретимся ниже, в 1823 году. И другое, она думала, что родится мальчик и назвала его Андрюша. А родилась Катя.)
Нынче моей дочери три недели, и я в первый раз сошла вниз: как же мне сегодня не писать к тебе? Сестра, душа, сердце – хотелось бы выдумать какое-нибудь милое имя, но лучше не умею, как дочь. И так, дочь моя Дунька! Наша дочь Катя так мила, что всегда, когда я ее подержу часа два на коленях, до смерти захочется писать к тебе. Сестра, y нее прелестные голубые глазки, курносенький нос, и брови такие ужасные, что Мойеровы ничего в сравнении с ее лесом; a личико будет Дашино!
О, мой маленький ангел! Как часто думаю я об ней, она нас обеих ангел-хранитель! Сейчас заиграл мой добрый Зейдлиц на своем кларнете.
Жуковский проехал через Дерпт за две недели до Катьки; он не благословил ее путешествия на свет Божий, не он и крестил ее – вообще день крестин не был праздником. Кроме несравненной нашей маменьки не было никого из моих. Басурмане же не умели даже дать ей крестика. Сашка не могла приехать, a ты не могла даже знать дня. Друг мой, пиши теперь чаще! если бы ты знала, что значат в Дерпте твои письма?
Ангел мой! Мы получили твои три милые, несравненные письма, и я на все три вдруг буду отвечать тебе. Вместе с Сашей! Жуковский, этим счастьем мы тебе обязаны. Ах, я всем хорошим, всем счастьем тебе, одному тебе обязана, так за это новое не нужно благодарить особенно. Нам удивительно хорошо вместе, и мне непонятно, как могла я прожить эти 19 месяцев и не видать ее! Милый ангел! какая y меня дочь! что бы дала я за то, чтоб положить ее на твои руки. Этот прелестный ребеночек так мила и добронравна, что ее поневоле должно любить без памяти. Что за милая рожица!
Послезавтра, друг милый, несравненный, твое рождение! Ты будешь сердцем y нас чаще обыкновенного, а я едва ли чаще буду с тобой.
Ты y меня в сердце так, как должно, в будни и в праздники; но прошедшее больше бунтовало, и Катька с своими голубыми глазами не всегда могла усмирить бурю. Теперь я умна; сейчас возвратилась от Зенфа, где не умолкаючи о тебе говорила; старик начал фразу тем, что ты необыкновенный человек, obgleich ein Russe (хоть и русский. – Нем.) Я вступилась за честь отечества, a он в защищение требовал, чтоб я назвала тебе подобного. Но и он признаться был должен, что не в одной России тебе нет подобного. Ах, мой Жуковский! до смерти тебя л ю б л ю. Не подумай, чтоб я это для тебя написала, нет! я сама не знаю, как оно вырвалось из сердца – от его избытка вероятно!
Милый, добрый друг! Сейчас получила письмецо твое. Ах, мой Жуковский! как мне не быть счастливой, когда ты есть на этом прелестном свете! Думать о тебе есть уже чувствовать рай Божий. И здесь все говорит мне о тебе, во всем нахожу твою ангельскую душу. Катька моя (которая еще ни разу не встречала глаз твоих, бедняжка) напоминает о тебе, как будто ты и она одно. – Вероятно потому, что я вас обоих одинаково люблю. Так, друг мой, душа моя теперь полна, я чувствую такое спокойствие и довольство, какое слишком хорошо для здешнего мира. Если что иногда взволнует душу, то взгляд на нее опять возвратит все хорошее. Я еще ни разу об ней не молилась, мне страшно самой попросить что-нибудь y Отца для нее.
Милый друг! я могу жить и не посылать к тебе своих писем, жить и не получать от тебя (даже) ни строчки, но не писать к тебе – дело не идет! Bon gré mal gré (волей-неволей. – Фр.) ты должен быть помощник в добром и дурном, с тобой хоть іmаginairement (воображаемый. – Фр.) должна делить радость и горе, чтоб чувствовать во всей силе первое и усладить последнее. Нет, душенька, никакие власти не способны нас разлучить! Я так привыкла всякое чувство относить к тебе, что эта вторая натура необходимее для меня первой.
Сегодня ровно полгода моей дочушечке, как же не написать страничку к моему ангелу?
Ищи Мойеру место в Москве. Он говорит, что если дадут ему квартиру и дрова, то он доволен будет 2000 жалованья. Здесь y него 6000; но далеко от вас. Душа, что, если бы это тебе удалось?
Ангел мой Жуковский! Где же ты? все сердце по тебе изныло. Ах, друг милый! неужели ты не отгадываешь моего мученья? Бог знает, что бы дала за то, чтобы видеть одно слово, написанное твоей рукой, или знать, что ты не страдаешь.
Ты мое первое счастие на свете. Катька мне дорога, мила, но не так, как ты. Теперь я это живо чувствую! Ах, что с тобой делается? Je me berce d’espérance sur ton compte, je me représente tel et tel obstacle à ton retour, mais rien ne me console ni même ne me distrait véritablement (Я возлагаю на тебя большие надежды, я представляю себе те или иные препятствия на пути твоего возвращения, но ничто не утешает меня и даже не отвлекает меня по-настоящему. – Фр.). Катька была больна, я уверена была, что она умрет, и тем больше мне ее жаль было, что ты ее не видал и не так любил, как должно. Катька выздоровела, a ужасное мученье меня не покидает. Мне все кажется, что счастье показать тебе ее сверхъестественно и что если она не умерла, то с тобою сделалось несчастье, что, поскупившись тою жертвою, я должна буду принести еще важнейшую! Ah, ne me condamne pas! Il est naturel de craindre jusqu à l’Imbécilité quand on aime, comme je t’aime. Cher ami! mon coeur est si plein! Il a tant besoin de s’ouvrir à toi, de te demander secours contre la vie – et c’est pour toi que je dois craindre. (Ах, не осуждай меня! Естественно бояться до глупости, когда любишь, как я люблю тебя. Дорогой друг! мое сердце так полно! ему так необходимо открыться тебе, попросить тебя о помощи от жизни – и именно за тебя я должна бояться. – Фр.)
He вижу, что пишу, но эти слезы уже не помогают! Я вчера ночью изорвала и сожгла все письма, которые тебе написала в течение этого года. Многое пускай остается неразделенным! Я хочу только быть спокойна на твой счет – отдаю с радостью наслаждение.
Ах, Боже! дай мне моего Жуковского! Брат мой! твоя сестра желала бы отдать не только жизнъ, но и дочь, за то чтоб знать, что ты ее еще не покинул на этом свете! Ce malheur surpasserait tous ceux que j’ai éprouvés jusqu’à présent. (Это несчастье превзошло бы все, что я испытала до сих пор. – Фр.).
(Поразительное письмо, как же глубоко и отчаянно любила Маша Жуковского, что ценила его жизнь и любовь даже выше жизни своего долгожданного ребенка! Готова была пожертвовать жизнью своей Катьки ради благополучия и любви Жуковского. Он, по-видимому, не успел получить этого письма в Берлине; письма к нему шли кружным путем через А. Тургенева, Жуковский же 13 января уже выехал в Россию и 29‑го был в Дерпте). (См. Дневники Жуковского при Русск. Стар. 1901 г., стр. 176–177.)