14 июля 1827 года Жуковский прибыл снова в Эмс. Здесь его ожидало письмо от Александры Воейковой. Чтобы понять, что же случилось с его воспитанницей, с его Светланой, Жуковский немедленно обратился за разъяснениями к Козлову:

«Она больна отчаянно и едет в Италию: вот все, что я узнал из письма ее. В то же время получил письмо и от тебя, и в нем об ней почти ни слова… Напиши ко мне, мой милый друг, всю правду… Опиши все, что было до сих пор с Сашею, что заставило Арендта решиться послать ее в Италию; и скажи, имеет ли она средства сделать это путешествие».

Светлана, младшая сестра Маши Протасовой, еще в 1814 году вышла замуж за литератора А. Воейкова. Вот какую характеристику дал супругам Воейковым в своих воспоминаниях Ф. Ф. Вигель:

«Совершенная разница в наружности, чувствах, обхождении супругов, конечно, бросалась в глаза: он был мужиковат, аляповат, неблагороден; она же настоящая Сильфида, Ундина, существо неземное, как уверяли меня… Как сатирик имел он истинный талант; все еще знают его «Дом сумасшедших», в который поместил он друзей и недругов: над первыми смеялся очень забавно, последних казнил без пощады».

Жуковский знал Воейкова много лет, но даже не подозревал, что тот был запойным пьяницей, превратившимся после венчания в жестокого домашнего тирана, скандалиста и насильника. С самого утра он начинал кричать на всех, кто бы ни подвернулся ему под руку: слуги ли, домашние ли, случалось даже, что он бил свою жену, Сашу… Каково было видеть Жуковскому такое обращение с одним из своих «ангелов»? Ради которых он жил много лет. Ведь получалось, что он сам, своими руками, отдал в объятия злодея веселую, жизнерадостную, полную светлых надежд 18‑летнюю племянницу!

Но окружающих удивляло, что Саша не теряла своего обаяния и жизнелюбия: поэт Николай Языков, в то время студент Дерптского университета, много лет влюбленный в нее, вспоминал, что никогда не встречал столь веселой и жизнерадостной женщины, которая бы с такой ласковой улыбкой на лице переносила все жизненные невзгоды и беды…

В 1820 году Воейкова уволили из Дерптского университета, и семья переехала в Петербург, где Александра Андреевна стала хозяйкой литературного салона, который посещали многие знаменитости того времени. Это, возможно, и поддерживало ее. Она занималась также переводом статей, рисовала и неплохо пела. Не отказывалась и от посещения театров, концертов, балов.

Н. М. Языков. Гравюра XIX в.

Н. И. Греч так пишет о ее муже в своих воспоминаниях: Воейков «…успел насолить всем, ибо голос злобы и зависти был в нем сильнее расчета, выгод и пользы. Каким образом, спросят у меня, умел он еще держаться в свете при таком образе мыслей, при таких чувствах и поступках? Он обязан был всем существованием несравненной жене своей, прекрасной, умной, образованной и добрейшей Александре Андреевне, бывшей его мученицей, сделавшейся жертвой этого гнусного изверга. Всяк, кто знал ее, кто только приближался к ней, становился ее чтителем и другом. Благородная, братская к ней привязанность Жуковского, преданная бессмертию в посвящении «Светланы», известна всем. Потом первыми гостями ее были Александр Иванович Тургенев и Василий Алексеевич Перовский. Булгарин некоторое время сходил от нее с ума. Между тем все эти связи были чистые и святые и ограничивались благородной дружбой. Разумеется, в свете толковали не так: поносили ее, клеветали и лгали на нее. Такова судьба всех возвышенных людей среди уродов, с которыми они обречены жить».

В Светлану влюблялись, ей посвящали стихи:

Тогда же судьба свела Светлану со слепым поэтом И. И. Козловым, в судьбе которого она принимала живейшее участие. Он отмечал это с благодарностью в послании к Жуковскому:

Отношения с мужем, рождение четверых детей, да и наследственность, возможно, стали причиной того, что болезнь аристократов и интеллигенции того времени – туберкулез – не обошла стороной Александру Андреевну.

8 сентября 1827 года Жуковский был в Лейпциге, а затем в Берлине. Здесь ждало его новое письмо Воейковой. «Я не знала, как маменьке написать о двухгодовой разлуке, – пишет Саша, – и как к ней приехать проездом… Штофреген настаивает, чтобы я ехала в самых первых числах августа; мне надобно ночевать всякую ночь, больше 100 верст невозможно уехать в день, следовательно, кроме дней отдыха 17 дней до одного Берлина, а еще это не половина дороги… Кажется, по твоему маршруту, что увидимся в Берлине».

И. И. Козлов. Литография с рисунка О. А. Кипренского

Светлана ехала лечиться от чахотки на юг Франции, взяв с собой всех своих четверых детей. С мужем отношения были окончательно испорчены. Он даже перед отъездом жены написал и оставил на столе эпитафию на ее смерть. Однако он исправно высылал жене деньги во Францию, Швейцарию и Италию. Кроме того, более половины затрат на поездку обеспечивал Жуковский, при этом он пользовался кредитом императрицы Александры Федоровны, ставшим затем «безвозвратным». Но Воейков о деньгах, поступающих от Жуковского, не знал. Саша ему об этом, по просьбе Жуковского, ничего не говорила.

12 сентября Светлана остановилась в Берлине в гостинице «Лейпциг». Узнав, что Жуковский стоит в гостинице «Петербург», она отправила ему записку, но они увиделись только на другой день. Поэт был поражен болезненным видом и худобой Светланы. Она рассчитывала пробыть в Берлине пять дней, но Жуковский продержал ее десять. Он возил ее с детьми по городу, в Потсдам и Шарлоттенбург. «Она путешествует не уставая, и, по-видимому, переезды ей приносят пользу, – пишет Жуковский. – Всякий день будет отдалять ее от севера и приближать к прекрасным южным странам… Южный воздух и спокойствие, которым она еще никогда не пользовалась, спасут ее».

Берлинские дни пролетели быстро. «С нею расстался я на мосту Потсдамском; долго смотрел за нею вслед, – писал Жуковский, – и когда она исчезла на повороте, то было это навеки. В эту минуту оба мои прежние ангела перестали существовать для меня в этой жизни». Другой ангел, которого вспомнил Жуковский, – Маша.

Последний портрет А. А. Воейковой. Рисунок К. де Местра

Светлана едет на лечение за границу. Берлин, Франция, Италия… Светлана надеется на целебное действие южного климата, и первое время кажется, что лечение идет не так уж и плохо. Однако вскоре ей снова становится хуже, и она пишет: «Моя жизнь – ужасная буря, которая не может быть продолжительна». Чтобы поддержать все слабеющую Светлану, к ней приехал друг, медик Зейдлиц. Приехал и друг ее генерал Перовский, питавший к Светлане самые теплые чувства. Жуковский просил Тургенева – узнавать о Саше, быть ей полезным, но через других: «твое сношение с нею кончено и не должно ни под каким видом возобновляться» – и он журит приятеля за то, что тот обмолвился кому-то о своих чувствах: «о том, что у тебя с нею было, ни слова никому! Это обязанность твоя и перед собою и передо мною!.. Загладь старое!» (1827 г., 25 октября). «Не тревожь ее ничем: ее жизнь на волоске» (10 января 1828 г.) О ее здоровье приходили то утешительные, то тревожные вести. Друзья ее тревожились. «Вот целый месяц, как не имею никаких известий об Александре Андреевне, ни от нее прямо, ни от тебя, – писал Жуковскому генерал Перовский с театра военных действий (Анапа, 22 июня 1828 г.). Напрасно стараюсь успокоить себя и уверить, что письма есть, но до меня не дошли. Предчувствиям не верю, но они меня не оставляют; последние известия были такие страшные». Жуковский должен писать ему обо всем подробно, где бы он ни был, письма его найдут, «разве буду на том свете; в таком случае скорого ответа не жди, но будь уверен, что и там буду я всегда твой и ее верный друг». Он ранен, просит друга написать Саше, что ему лучше (4 сентября 1828 г. из лагеря под Варной), что на днях будет здоров (24 сентября, Одесса), и пеняет на Жуковского, что тот встревожил Воейкову печальной вестью; это ей вредно. Она написала Перовскому, что 1 октября едет в Пизу. «Снабдил ли ты ее всем нужным? – беспокоится Перовский. – В противном случае напиши мне, я тебе отсюда в состоянии отвечать удовлетворительно» (28 сентября, Одесса). Но никто и ничто уже не могло помочь Светлане. В феврале 1829 года силы стали ее покидать окончательно. Она умирала. Не решаясь открыть это Жуковскому, она написала о своем положении Перовскому.

Удивительно, но Жуковский спокойно, с каким-то умилением ждал смерти Саши, писал о том ей самой: «J’ai lu votre lettre a Peroffsky: Il faut vous perdre». (Я читал ваше письмо к Перовскому; придется вас потерять. – Фр.); и в другом: «Alexandrine, mon ange! Peut-etre vous etes deja mon ange sous tous les rapports!» (Александрина, мой ангел! Может быть, вы уже мой ангел во всех отношениях! – Фр.) По-видимому, к идее смерти светлой, освобождающей он привык, кончина Маши его осветила, он так проникся верой в «небесное товарищество», что говорит об умирающей, как будто она была уже нездешней. «В мыслях я уже с нею простился… Я точно теперь в таком положении, как бы сам готовился оставить землю и перейти в другую жизнь… Наш здешний мир переходит на ту сторону. Все отделяется от жизни. Остается одна строгая должность» (к Тургеневу 14/26 февраля 1829 г.). Получив подтверждение о смерти Саши 16 марта 1829 года, он написал Александру Тургеневу: «Нежнейший товарищ моей души оторвался от нее, …и для меня навсегда с нею исчезла самая близкая родная душа. С 15‑летнего возраста до теперешнего времени была она во всем моим прелестным товарищем. Сперва как милый, цветущий младенец, которым глаза любовались в такое время, когда душа расцветала; потом как веселая, живая, беззаботная, как будто обреченная для лучшего земного счастия, как сама ясная надежда. Как была она мила в своей первой молодости! Точно воздушный гений, с которым так было весело мне в моем деревенском поэтическом уединении. Потом – как предмет заботы и сострадания, как смиренная, но всегда веселая, при всем своем бедствии, жертва Воейкова. Все это пропало; от всего этого осталась последняя минута ее, светлая, возвышающая душу. Перед этою минутою молчит сожаление об ней. Как жалеть об ней? Можно сказать, что жизнь к ней не коснулась; она посреди всего житейского прошла чистою, без усилия, по одной младенчески непорочной природе своей».

Саше было всего 32 года. Зейдлиц занимался похоронами, и она упокоилась на греческом православном кладбище в Ливорно. Зейдлиц заказал крест с распятием и плиту белого мрамора с теми же словами из Евангелия, как и на могиле ее старшей сестры Марии Мойер в Дерпте: «От Иоанна (XIV, 1–4) “Да не смущается сердце ваше; веруйте в Господа и Мя веруйте”».

Жуковский, бывая в Италии, всегда посещал могилу племянницы. Он писал давнему поклоннику Александры Тургеневу: «И можно сказать, что между их могилами та же разница, какая между их наружностью. Для одной умершей – небо Лифляндии и тихий уголок подле большой дороги, за которой поле, покрытое жатвою; природа простая и приятная, как ее тихие свойства; над другою – голубое небо Италии с его яркими звездами и благовониями юга, очаровательными, как ее милое, восхитительное ребячество, как поэзия ее сердца».

Когда-то, еще в 1815 году, Василий Андреевич Жуковский сделал перевод стихотворения Ф.-Г. Ветцеля «Wenn die Rosen blühen», его положил на музыку немецкий композитор Август Генрих Вайраух (Weyrauch), живший в Дерпте и очевидно часто встречавшийся и со Светланой, и с В. А. Жуковским. Эта песня-романс станет любимой на всю жизнь у Александры Андреевны… грустное и печальное предсказание будущего.

Жуковский не оставил семью Светланы без помощи, взяв на себя заботу о ее четырех детях-сиротах. 16 апреля 1829 года писал Елагиной: «Христос воскресе, милая Дуняша! Счастливы мы, что можем сказать такое слово на гробах Маши и Саши! Послезавтра еду в Дерпт повторить его их несчастной матери. На днях получил письмо от Зейдлица из Сестри близ Генуи. Дети едут на родину: они остановятся на неделю в Женеве, где Андрюша оставлен матерью и будет оставлен на несколько лет в пансионе. Они потом остановятся в Дерпте; оттуда в Петербург. Две старшие помещены будут в институт. Императрица, которая любила их мать, берет их на свое попечение… Меньшая, Маша, вероятно, если этого Ек. Афан. захочет, останется y своей бабушки; a потом, когда войдет в лета, отдадим ее в Смольный монастырь. Дочки Александры получили хорошее образование, сын тоже обучался, но в силу своих слабых умственных способностей далеко не пошел. Вот такая история одной прекрасной жизни…

16 июня 1839 года скончался ее муж Александр Федорович Воейков, но не вдовцом, после смерти Светланы он снова женился. Жуковскому рассказали, что в бумагах этого почти всеми презираемого человека нашли записки и счета, о которых никто не знал, оказывается, он в течение многих лет содержал несколько бедных вдов и сирот, тратя на это в месяц до ста рублей. Жуковский был поражен. Воейков даже не пытался поправить этим свою репутацию! Он не гнался за славой доброго человека, хотя, как видно, был им… «Вот и разгадывай тут природу человека!» – думал Жуковский. Эта весть обрадовала его. Воейков словно перечеркнул все содеянное им зло…