Жуковский поспешил в Дерпт к тайно страдающей Маше. Он приехал как раз в день своего рождения, вечером 29 января. Вбежал и сбросил промерзшую в экипаже шубу в прихожей дома Мойеров.
Маша – Авдотье Елагиной, 1 февраля 22‑го года: «Жуковский возвратился… Душа, ты можешь вообразить, каково было увидеть его и подать ему Катьку! Ах, я люблю его без памяти и в минуту свидания чувствовала всю силу любви этой святой, которую ни за какие сокровища света отдать бы не могла».
Все те четыре дня, которые Жуковский пробыл в Дерпте, дом Мойеров был наполнен профессорами, студентами, музыкантами, художниками, чиновниками, желавшими выразить знаменитому поэту дружбу, уважение, почтение. Вероятно, играло роль и то, что он теперь был человеком близким ко двору. Маша была наконец-то совершенно счастлива, счастлива лишь одним присутствием любимого человека. Ничего другого было ей не нужно, ничто другое было не важно… Но вскоре он уехал, и вслед ему понеслось ее горестное письмо: «Ангел мой Жуковский! вот ты уже и проехал! кончилось все счастье, которым сердце полтора года жило – теперь нечего ждать…» В эти последние годы возникла у потомков Буниных мечта-утопия о переселении на родину, в тульскую деревню. Об этом упоминает Жуковский в письме к Авдотье Киреевской-Елагиной: «Я был в Дерпте и рад тому, что был там; видел Машу, говорил с ней, об ней и доволен ею: это поэзия. Мы говорили о нашей утопии. Она непременно должна сгромоздиться; но когда? Будем ждать и надеяться перед затворенной дверью! Пока что пускай будет нашей радостью, что мы все сбережены друг для друга. Судьба прогремела мимо нас, поколотив нас мимоходом, но не разбив нашего лучшего – любви к добру, уважения к жизни и веры в прекрасное. Все остальное шелуха» (ноябрь – декабрь 1822 г.). Говорили они об этом не раз, но около этого времени мечты усилились, так как Мойер собрался покупать деревню в соседстве с Елагиными. А пока в Петербурге Жуковский поселился вместе с Воейковыми в доме Меншикова напротив Аничкова дворца. Вскоре туда же приехала и Екатерина Афанасьевна, так как Саша начала хворать и была опять беременна. Удивительно складывалась их общая судьба: высокомерная Екатерина Афанасьевна, которая раз за разом выгоняла Жуковского то из Муратова, то из Дерпта, теперь вынуждена была идти на поклон и переселиться к отвергаемому родственнику. Но великодушный Жуковский все плохое быстро забывал, он не хотел и не умел его помнить.
Доходный дом А. А. Меншикова. Художник В. С. Садовников
Все теперь более или менее успокоилось в их семье, в присутствии Жуковского ожила Саша, притих Воейков. Он стал просить, чтобы Жуковский и Тургенев устроили его на освободившееся место директора Царскосельского лицея. Жуковский возражал, считая это место неподходящим для него. Раздраженный Воейков писал в своем дневнике: «Что я могу ожидать от глупца, который живет в эфире, который погубил собственное счастье, исполняя волю Екатерины Афанасьевны, сошедшей с ума на слезах ложной чувствительности». Саша же в своем дневнике писала совсем другое о Жуковском: «В самом деле он прав, говоря, что в жизни много прекрасного и без счастья, – и это немалое счастье к тому же». Выплескивала наболевшее…
Воейков с середины 1820-го до начала 1822-го был соредактором Н. И. Греча в журнале «Сын Отечества», где вел отдел критики. В 1822–1838 годах выполнял обязанности редактора газеты «Русский инвалид» и ее литературных приложений. Он прекрасно понимал, что Жуковский и его друзья хлопочут о его карьере ради спокойствия и благополучия его жены, Саши. Периодически охватывало его раскаяние, и он посвящал своей жене покаянные стихи:
Ты совесть, ангел мой и благотворный гений!
Благодарю тебя, что ты меня спасла
От низких склонностей, привычек, заблуждений
И в пристань тихую корабль мой привела;
Ты радость и печаль со мною разделяла,
Ты счастье дней моих цветами осыпала,
И в наш железный век, когда порок, разврат
Из света делают не свет, а мрачный ад,
С тобою проводил я время золотое;
С тобой я не один, с тобой нас и не двое.
В «Новостях литературы» Воейков публиковал переводы Вергилия, фрагментов произведений Делиля, Ш. Мильвуа, вел литературную полемику с Н. И. Гречем, Ф. В. Булгариным, Н. А. Полевым, О. М. Сомовым. Борьба их была настолько ожесточенной, что однажды Воейков и Булгарин, а заодно с ними и Греч были посажены на гауптвахту – за «дерзость и неприличия».
В июле Жуковский вместе с Воейковыми переехал на дачу в Царское Село, где у Саши 16 июля родился третий ребенок, сын Андрей. Воейков бесился и ревновал, воображая, что отцом этого ребенка мог быть Александр Тургенев.
Незадолго перед этим Маша, уже снова беременная, вместе с Мойером уехали из Дерпта в Муратово. Вот что писала об этом Саша у себя в дневнике: «Моя сестра уехала в Муратово. Какой ужасный момент для нее очутиться одной там, где мы провели вместе наше детство!.. Там, где был Жуковский… Комнаты не изменились – все, как было прежде, а она даже не может осмелиться предаться своим воспоминаниям!.. Бедное, ангельское создание – принужденное проводить жизнь, не смея даже предаться своим сожалениям!» По-видимому, все поступки Маши и даже ее мысли контролировались строгим, серьезным и требовательным Мойером.
А. И. Тургенев. 1820-е гг. Художник П. Ф. Соколов
Маша приехала в Белёв на рассвете. В их бывшем доме жили Азбукины – там все спало. Маша вышла к Оке, на кручу, где стоял бывший дом Жуковского. Было тихо, только шумели под окнами ивы, которые она помогала некогда Жуковскому сажать… Она в слезах опустилась на траву…
«В этом доме, – писала она, – пережила я лучшие часы моей жизни; каждое утро было для меня наступлением блаженства, и каждый вечер был мне люб, потому что я засыпала в ожидании следующего утра». «Я молилась за Жуковского, за мою Китти! О, скоро конец моей жизни – но это чувство доставит мне счастье и там. Я окончила мои счеты с судьбой, ничего не ожидаю более для себя и совершенно счастлива…»
В доме Жуковского теперь помещался земский суд. Кто-то выглянул из окна. Маша спустилась вниз, к реке. На другом берегу паслось стадо. Она погрузилась в тоскливые размышления:
«Солнце начинало всходить, и ветер приносил волны к ногам моим. Я молилась за Жуковского… О, скоро конец моей жизни!.. Я окончила мои счеты с судьбой, ничего не ожидаю более для себя».
Пришла в местную церковь и потеряла сознание. Очнулась в доме доктора…
Из Белёва через Волхов и Чернь Маша приехала в Муратово. Здесь ее ждала радость – письмо от Жуковского.
«Ангел мой милый, старый мой Жуковский! – отвечала она. – Письмо твое так меня утешило, что мне бы хотелось на коленях благодарить тебя за него… Меня довезли сюда опасно больную… О, милый! Твое письмо возвратило мне все! и прошедшее, и потерянное в настоящем, и всю прелесть надежды… Восхождение солнца встретила я между садом и мельницей… Ты мне отдал все, мой ангел! Теперь нет для меня горя! и в Муратове я теперь счастлива!.. Твоя комната, с письмом твоим в руках, есть мой рай земной!.. Душенька, не рассердись за это письмо! крепилась, крепилась, да и прорвалась, как дурная плотина, вода и бушует, не остановишь! Из окна большой твоей горницы виден твой холм с своим тростником и твоя деревенька… Теперь все в этом кладбище ожило, все говорит: «Прошедшее – твое!..» В Муратове опять все – счастие… С каким наслаждением домолюсь тихомолком до тех пор, покуда из него вынесут!.. Тебе, или, лучше сказать, в тебя я привыкла верить, с тех пор как знаю, что такое вера. Я знала, что я тебе была. Вообрази же, каково переносить твою видимую холодность».
Она не могла жить без Жуковского, мучилась своей настоящей жизнью, разлукой и мнимой его холодностью, не находила выхода и мечтала только об одном – умереть.
А у Жуковского пустота на душе, но от грустных мыслей отвлекало его творчество и учительство в царской семье. Не прекращались упреки от друзей и почитателей его таланта. Все винили поэта в том, что он в основном занимается переводами и не пишет ничего своего, оригинального, вдохновленного русской жизнью. Однажды на балу подошел к Жуковскому знаменитый М. М. Сперанский – государственный деятель, реформатор, законодатель – и заговорил о поэзии. Спросил, не затевает ли Жуковский чего-нибудь оригинального, русской поэмы, например («Словно Вяземского наслушался», – подумал Жуковский с досадой). «Нет, – отвечал Жуковский. – Я “Энеиду” перевожу». Сперанский, описав эту встречу дочери, заметил: «Жуковский весь сжат в переводах и, кажется, дальше Делиля не пойдет; и то хорошо, конечно, но жаль, что не более…»
Портрет М. М. Сперанского. Художник А. Г. Варнек
Жуковский был рассеян и грустен. Он беспокоился и о Батюшкове, который, уже совсем больной, жил с осени прошлого года в Симферополе, – трижды покушался там на самоубийство. На письма друзей не отвечал. В Петербург ехать отказывался.