Новый дом Протасовых в Муратово всех очаровывал, он был свеж и светел. В нем постоянно толклись любопытные соседи по имению – Апухтины, Боборыкины, Павловы, Пушкарёвы…

Молодежь веселилась. Жуковский затевал бесшабашно-веселые игры, сочинял галиматью, над которой сам хохотал до упаду, вывешивал «газеты»: «Муратовская вошь» и «Муратовский сморчок», в которых описывал «исторические события» в «Муратовской империи», например, войну между «печенегами» и «пупистами», величая себя при этом «Маршалом Василием Высоким, кавалером орденов трех печенок, кардиналом и настоятелем аббатства старых париков». Маша получила в газете титул: «Мария, королева и самодержавный обладатель всех прелестей». В разделе «Сообщения» освещались такие события: «Григорий Дементьевич ходил целый день в тулупе и башлыке»; «Козловский поп впервые от роду пил воду, и астроном его прихода предсказывает наверное светопреставление».

В стихах он призывает Протасовых, выехавших на время в Орел:

Чаще других приезжал в Муратово двоюродный брат Маши и Саши – Александр Алексеевич Плещеев со своей красавицей женой Анной Ивановной, урожденной графиней Чернышевой. Это был умный, образованный и очень веселый и шумный человек. Он беспрестанно острил, хохотал, сочинял по-французски шуточные стихи, затевал юмористические спектакли, игры, словом, с ним время летело так быстро, что Жуковский, охотно принимавший участие во всех затеях, иногда ужасался… Ведь у него было множество творческих планов… Но работать он никогда не переставал. Он не только творил, но и упорно занимался самосовершенствованием. 22 ноября 1810 года он пишет в своем дневнике: «Прежде в голове моей была только мысль: надобно писать! Я писал очень мало, потому что мой талант естественный всегда был в противуположности с моими способами; я невежда, во всей обширности этого слова. Теперь главная цель моя: надобно учиться и потом писать, и я час от часу становлюсь деятельнее, по крайней мере час от часу сильнее желаю быть деятельным. Я имею теперь довольно твердости, чтобы отступить назад и начать сначала. Мысль, что я уже автор, меня портила и удерживала на степени невежества… Решившись приобретать сведения основательные, я сделался спокойнее и счастливее…» Поразительно, но это пишет поэт, уже широко известный в России, и человек, с юных лет погруженный в изучение древней и современной как отечественной, так и зарубежной литературы. Бесконечно было его стремление ввысь, к самому возвышенному познанию, ради поэтического творчества.

Изредка все муратовские жители ездили за сорок верст в Большую Чернь, где находилось имение Плещеевых под Волховом на реке Нугрь. Плещеевы не жалели денег на устройство роскошных, расточительных празднеств с пирами (иногда на воздухе, в парке), концертами (на них приглашались настоящие музыканты), домашними спектаклями (в них участвовали хозяева и гости; играл и Жуковский), фейерверками, маскарадами, устройством «ярмарок» со всевозможными «волшебными» неожиданностями механики. Плещеев был превосходный актер и имел большой успех, несмотря на свою некрасивую наружность. Был он и даровитый композитор, сочинял романсы (среди них целый альбом на слова Жуковского) и даже оперы. Плещеев играл на виолончели, Анна Ивановна имела прекрасный голос и охотно пела. Иногда пел и Жуковский, у него был мягкий и красивый бас.

Имение Муратово. Рисунок В. А. Жуковского

Чернско-муратовское общество разыгрывало шуточные пьесы, сочиненные Жуковским. В 1811 году их было поставлено три: «Скачет груздочек по ельничку», «Коловратно-курьезная сцена между господином Леандром, Пальясом и важным господином доктором» и «Елена Ивановна Протасова, или Дружба, нетерпение и капуста». От души веселилась Саша, она носилась по дому, обыгрывала всех в шашки и шахматы, выше всех взлетала на качелях. Она превратилась в настоящую красавицу, и 20 августа вся компания весело отпраздновала в Муратове Сашино шестнадцатилетие.

Жуковский и сам часто ездил к Плещеевым. Там ему было очень хорошо, там он меньше скован, чем с Екатериной Афанасьевной в Муратове. Смуглый Плещеев с толстыми губами, черными кудрявыми волосами сам развлекался и развлекал гостей. Жуковский очень его любил (в письмах называл «черная рожа», «мой негр»), тот тоже любил его. Жуковский у них жил подолгу, как поэт при маленьком дворе, но как поэт – друг, а не прихлебатель. Тут он был на равной ноге, при неравном богатстве: уравновешивалось тем, что для них он не просто Жуковский, а Жуковский – надежда, восходящая поэтическая звезда России. Материально жил он трудно, но несмотря на это служить идти не хотел. Он выбрал свой путь творчества и терять время на что-то другое не желал. Зато приучал себя жить экономно и довольствоваться малым: «Надобно укоренить в душе утешительную мысль: тихая, скромная жизнь, употребляемая на исполнение должностей и на труд полезный, есть самая счастливая, и Бог благословляет ее всегда и с нею неразлучен…»

Уезжая из Черни, из Тускулума своего, он переписывался с Плещеевым в стихах, сам писал по-русски, негр отвечал французскими стихами. В это время Жуковский написал «Громобоя», романтическую поэму по повести Шписа «Двенадцать спящих дев». «Громовой», как и «Людмила», это те писания Жуковского, которые стали историческими, обе поэмы наполнены романтическими ужасами. Баллада Жуковского «Людмила» стала классической и прославила имя поэта:

Постепенно Жуковский переходил к переводам Шиллера, подходил долго и неуверенно, но через эти переводы он мог сказать нечто о себе и о своей любовной тоске. Его переводы Шиллера стали классическими. Чернышевский писал: «Благодаря переводам Жуковского он (Шиллер) стал наш поэт».

С 1808 года Василий Андреевич работал над «Светланой», закончен ее текст в 1812 году. В известном двухтомнике, а также в сборнике избранных сочинений (под редакцией А. Д. Алфёрова, 1902 год) баллада отнесена к сочинениям 1811 года. Баллада стала сразу необычайно популярной. Все вокруг повторяли ее строки:

Впоследствии ее относили к самым популярным произведениям русского романтизма, ее неоднократно включали в хрестоматии, она стала одним из источников распространения новоизобретённого славянского имени Светлана. До Жуковского это имя встречалось лишь у создателя русской филологии А. Х. Востокова.

Гадающая Светлана. Художник К. П. Брюллов

Маше исполнилось семнадцать лет. Жуковскому – двадцать семь. Между ними уже все ясно – в самом светлом и возвышенном духе. Взаимное глубокое чувство, дело идет к соединению жизней. Однако не может быть речи о браке, пока не благословит этого союза мать. Маша всегда находится при матери. Ни в Муратове, ни в Черни Жуковский не мог быть с ней один на один. Их положение делалось до отчаяния трудным. Вырваться из этого беспрестанного празднества и в тишине – душа с душой – побыть вместе не удавалось. Маша потихоньку от матери печалилась, плакала. Вдруг стала кашлять, чувствовать слабость… Жуковский передавал ей письма через других… У них с Машей выработался язык взглядов и недомолвок. «Движений тишина! Стыдливое молчанье, где вся душа слышна!» – так писал об этом Жуковский в послании к Батюшкову. Размышляя о цели своей жизни, Жуковский не находил ничего четкого, не находил другого смысла для нее, как «быть возле Маши».

О том, что Жуковский любит её и собирается сделать ей предложение, Маша узнала окончательно в 1811 году из письма Анны Ивановны Плещеевой.

Жуковский пытался работой привести в равновесие свою душу, вытеснить из нее свои опасения перед решительным разговором с Екатериной Афанасьевной. Предчувствовал трагедию любви: «Видя, как все рушится, – пишет он, – иногда приходит мне в голову мысль, что, может быть, впереди готовит для нас судьба что-нибудь ужасное».

В январе 1812 года (по другим данным в конце 1811 года) Жуковский просит руки Маши и получает решительный отказ от Екатерины Афанасьевны, которая заявляет, что «по родству эта женитьба невозможна». Екатерина Афанасьевна не только отказала ему, но и запретила говорить об этом с кем бы то ни было, а всего менее с дочерьми ее. Но возможно, что причина все та же – сын турчанки Сальхи не имеет права на руку ее дочери! Скорее всего не считала высокомерная Екатерина Афанасьевна незаконнорожденного Жуковского ровней себе и своим дочерям. Для нее он оставался сыном наложницы-турчанки. И для нее не имели никакого значения ни его поэтический талант, ни образованность, ни известность.

Поэт был в отчаянии, но от Маши и от своей так долго вынашиваемой мечты он отказаться не мог. Он обращался к родственникам, друзьям, даже влиятельным священникам, чтобы они воздействовали на Екатерину Афанасьевну, но она оставалась непреклонной. Было даже получено письмо от митрополита, в котором тот подтвердил, что подобный брак возможен, поскольку нет прямого родства. Ведь формально Василий Андреевич был Жуковским, а не Буниным. Родственники пытались помочь несчастным влюблённым. Но мать Маши была сурова и непоколебима.

Поэт страдал, он писал другу Александру Тургеневу: «Я люблю Машу как жизнь! Видеть её и делить её спокойное счастье есть для меня все и для неё также. Сердце рвётся, когда воображу, какого счастья меня лишают».

Жуковский и Маша были в отчаянии, они продолжали часто видеться и строили всевозможные планы, чтобы воссоединиться. Однако они думали лишь о том, как убедить мать изменить свое решение, ни о чем другом – об ослушании, побеге – и речи между ними не было. Жуковский воспитывал обоих девочек в уважении к старшим, да и сам он по складу характера совсем не был бунтарем, он мог жить и действовать лишь в согласии и любви с окружающими.

Удивительна сила искусства! Поэт предвидел трагический конец их любви в своей поэме «Певец»: