— С возвращением домой, Седрик.

Слова сковали его, точно железные цепи, пригвоздив к месту, пока он разглядывал коттедж. Прошло больше двадцати лет с тех пор, как Седрик в последний раз видел эту соломенную крышу и переплетенные зеленые лозы, окантовывающие пыльно-синюю дверь. Дом выглядел точно так же, как в его воспоминаниях.

И он действительно помнил.

Как бы он ни пытался, он никогда не сможет забыть.

— Невозможно… — прошептал он. Ветерок ласково коснулся лица, заставив качнуться ветви вишневого дерева перед коттеджем. Крошечные бело-розовые лепестки закружились в воздухе — душистый снег, укрывающий волосы Седрика и липнущий к щекам. К его мокрым щекам.

Он грубо смахнул слезы тыльной стороной ладони и сделал шаг назад. Твердая рука схватила его за предплечье, узловатые пальцы впились в плоть. Алуэтт была удивительно сильна для своего возраста. Седрик помнил это. Теперь он помнил и ее саму. Из глубины живота подступил стыд за то, что он не узнал ее сразу. Преданная служанка его семьи, няня, помогавшая его растить и остававшаяся с ними до тех пор, пока…

— Это нереально, — качнул он головой. Не могло быть правдой.

— Разве то, что формирует нас не реально? — спросила она, отпуская его руку. Кожу в месте хватки покалывало. — Иди же, дитя. Они ждут тебя.

— Никто меня не ждет, — сдавленно проговорил он. Его взгляд метнулся к двери — он полусознательно ждал, что она распахнется, что родители выбегут навстречу, что Испытание раскроет очередную извращенную манипуляцию с его памятью.

И почти надеялся на это.

Грудь заполнило чувство, похожее на ужас.

Но ничего не произошло. Ничто не шелохнулось. Коттедж стоял неподвижно, безмятежно. Точно так же, как и в ту ночь.

Воздух вокруг сгустился. Седрик неожиданно начал задыхаться. В груди нарастало давление — слишком сильное. Доспехи, должно быть, давили на…

Он не носил доспехов, вспомнил он.

Седрик зажмурился. Попытался унять бешеное сердцебиение, сбить паническое дыхание. Не вышло. Не получалось. Ему казалось, что сердце вот-вот выскочит из груди от того, как сильно оно колотилось.

Ему хотелось расхохотаться. Надо же: его погубит не темный зверь, не дракон и не орда гнарлингов. Его прикончит собственное предательское тело. Великий чемпион умрет от сердечного приступа прямо здесь, и единственным свидетелем станет призрак.

До ушей донесся теплый голос. Певучий, мягкий, полный жизни. Седрик узнал его мгновенно. Он заполнил каждый затаенный уголок его разума, его души.

Он и не думал, что услышит его снова.

И когда этот прекрасный голос запел нежную, ласковую песню, его сердцебиение наконец замедлилось. Плечи опустились. Дыхание выровнялось.

Когда он снова открыл глаза, дверь бесшумно распахнулась. Золотистый свет вылился в ночь. Вдалеке еле слышно раздался смех. А где-то в глубине дома мать Седрика продолжала напевать колыбельную.

Прошлое Седрика обрушилось на него волной болезненных воспоминаний. Он мог видеть его, осязать его запах, чувствовавть его вкус. Свежий хлеб, остывающий на подоконнике. Сильная рука отца, сжимающая его плечо, ерошащая волосы. Льняные локоны матери, рассыпанные по спине, пока он гонялся за ней вокруг вишни.

— Иди, — подтолкнула его Алуэтт, и ее голос вернул Седрика в настоящее. Иллюзия была настолько живой, воспоминания настолько манящими, что на мгновение он почти согласился. Почти шагнул за порог.

Но правда о том, что кроется за этой дверью, таилась прямо под поверхностью — осколок стекла, готовый полоснуть по живому. Он не мог войти, не мог встретиться с тем, что, как он знал, ждало его внутри.

С концом его мира.

— Я не могу, — прорычал он, отшатнувшись от Алуэтт. Вытащив жетон из-под воротника, он мысленно шепнул древнюю команду и взмахнул рукой в сторону дома. Чешуйки синей краски осыпались с двери, когда та с грохотом прижалась к косяку и захлопнулась.

Он повернулся к деревьям, отчаянно пытаясь отыскать тропу, по которой они пришли сюда. Он вернется. Наверняка противоположная сторона того золотого зеркала лежит где-то в конце моста. Лучше встретить бесконечную бездну, чем это безумие.

Но куда бы он ни поворачивался, сколько бы шагов ни делал, Седрик снова и снова оказывался лицом к коттеджу.

Дверь отворилась шире, маня его. Призывая его.

— Ты не сможешь сбежать от этого, дитя мое, — произнесла Алуэтт тоном, холодным как зимний мороз. — Встреться с тем, что сломало тебя. Встреться со своей правдой.

Правда. Эти слова пробили страх Седрика.

«Сбрось свои щиты, чтобы явить свою правду».

Это все еще было испытанием. Испытанием Духа, как называл его Арбитр. Проверкой правды, испытанием воли.

Он выживал так долго — он пережил ту ночь — не для того, чтобы оступиться сейчас.

Сердцебиение било в ушах словно боевой барабан, пока он двигался к дому. Проходя мимо, он заглянул в оконное стекло, обрамленное плющом. Изнутри на Седрика смотрело испуганное, заплаканное лицо мальчика. В широко распахнутых золотисто-карих глазах читался страх.

А затем с тошнотворным рывком Седрик больше не смотрел в окно снаружи. Он смотрел из него наружу.

Комнату озарило теплое свечение. В очаге потрескивал огонь, перед ним стояли два потертых, уютных кресла. Запах жареного мяса и пышного хлеба забил ноздри Седрика, и его маленький живот заурчал.

— Седрик! — позвала мать, ее голос звучал легко и музыкально. Он обвился вокруг легких Седрика, выжимая весь воздух из груди. — Иди со мной, милый. Мы как раз собираемся ужинать.

Он повернулся. Увидел эти сияющие глаза цвета морской волны. Совсем как у Седрика, ее радужки обрамлял тонкий золотистый ободок. И на миг он не знал, что делать. Не знал, бежать ли снова, пытаясь вырезать себя из этого живого воспоминания, пока оно не превратилось в кошмар, или принять его. Обнять ее.

Его шаги часто застучали по деревянному полу, когда Седрик бросился в объятия матери.

— Ох, надо же! — воскликнула она, хватаясь за кухонный стол для опоры, когда Седрик врезался в нее, едва не сбив с ног. — Что это с тобой, мой маленький феникс?

Он пробормотал что-то невнятное ей в живот. Прошло несколько мгновений, прежде чем он наконец поднял голову. Мать ласково и все понимающе улыбалась ему — той самой улыбкой, которая, казалось, всегда предназначалась только для него.

Она была точно такой, какой он ее помнил. Соломенные волосы, свободно спадающие на плечи. Золотой кулон, который она никогда не снимала с шеи. Едва уловимый аромат лаванды. То, как она завязывала фартук — накрест поверх платья, бантиком спереди.

Но были и вещи, которых он не помнил. Или, возможно, это было то, на что он просто никогда не обращал внимания в детстве. Что тогда ничего для него не значило. Вроде темных кругов под ее океанскими глазами. Вроде кинжала, который она носила на бедре — носила всегда, вдруг понял он.

Седрик не знал, что все это значит.

Он знал одно: руки матери были теплыми, когда обнимали его маленькое тело. Она была теплой. Она была живой.

И она явно тревожилась из-за того, почему Седрик все еще цепляется за нее.

— Что стряслось, родной? — спросила она, и уголки ее губ опустились.

Ему хотелось покачать головой. Ему не хотелось говорить ничего, что могло бы поставить под угрозу этот миг, что заставило бы мать отстраниться или уйти. Он хотел остаться в ее объятиях, здесь и сейчас, в прошлом, настоящем или чем бы это ни было, навсегда.

Но его маленькая голова кивнула, на глазах выступили слезы, и Седрик понял, что не управляет своим телом.

— Я испугался, — сказал он тонким детским голосом. — Мне показалось, я видел кого-то снаружи.

Каждая мышца в теле матери напряглась в ответ на его слова. Ее взгляд устремился куда-то за голову Седрика, от прежней улыбки не осталось и следа. Но затем она смахнула прядь волос с его лица и взяла его за подбородок большим и указательным пальцами:

— Я уверена, там никого нет. Но если бы и был, он наверняка увидел моего храброго, сильного мальчика, стоящего на страже у окна, и пустился наутек.

За его спиной тихо прозвучали шаги тяжелых сапог, и большая сильная рука опустилась на плечо Седрика.

— Почему бы мне не пойти и не проверить, просто для того, чтобы убедиться? — Отец подмигнул ему, когда Седрик встретился с ним взглядом — самым глубоким, самым теплым карим цветом. Зеркало взгляда Седрика.

Волна чувств, подступившая к груди Седрика, угрожала сломать его. Ему хотелось закричать. Хотелось закричать: «Нет! Не ходи туда!»

Но он не мог.

Вместо этого мальчик шмыгнул носом. Кивнул. И смотрел, как его отец переступает порог в последний раз — снова.

Мать Седрика откашлялась.

— Ну а теперь об ужине, — сказала она, мягко расцепляя его руки на своей талии. — Надеюсь, ты проголодался. Алуэтт приготовила твое любимое блюдо.

В дверь что-то оглушительно ударило, и все тепло словно мигом высосало из комнаты. Снаружи донеслись крики. Мать Седрика замерла на полушаге.

— Лисандр? — позвала она. — Что там…

— Беги, Ленни! — раздался приглушенный голос отца. — Забирай мальчика и…

Слова оборвались, когда входная дверь вылетела петлями наружу. Дерево застонало и расщепилось, сокрушившись о стену. Раздался крик (Седрика?), когда его отец влетел обратно через открытый дверной проем.

Его тело врезалось в одно из кресел перед очагом, опрокинув его.

— Седрик, не надо! — закричала мать. Но Седрик не владел своим детским телом, когда рванул вперед, туда, где упал его отец.

Мальчик рухнул на колени с чавкающим, влажным звуком, очутившись в луже багровой крови, сочившийся из тела отца. Седрик чувствовал, как мать подбежала к нему, чувствовал, как ее руки хватают его, пытаясь утянуть за собой — увлечь в безопасность. Но он не мог шевельнуться. Не мог оторвать взгляд от зияющей раны в груди отца.

В груди, которая больше не поднималась и не опускалась.

Три темные фигуры ворвались через дверной проем, свет очага бликовал на волчьих медальонах, висящих у них на груди. Седрик не мог разглядеть их лиц. Словно воспоминание, этот кошмар, затуманивал их черты. Или, быть может, именно так они и выглядели в ту ночь: их личности были как-то скрыты, а Седрик просто забыл. Точно так же, как забыл то, что произошло дальше.

Предплечье матери обхватило его грудь.

— Вы не получите его, — чеканным голосом произнесла она, прижимая Седрика к себе. В ее другой руке зажатый кинжал. — Вам придется сначала убить меня.

Одна из фигур хохотнула — низким, угрожающим звуком.

— Вы говорите так, будто для нас это проблема, миледи, — произнес он, кивнув на тело отца Седрика. — Но я никогда не любил разбазаривать ценные вещи.

Он кивнул спутникам. Те ринулись в коттедж, вырывая выдвижные ящики, переворачивая мебель. Они что-то искали. Седрик не знал, что именно. Он ничего этого не помнил. В его ушах грохотало лишь сокрушение, грохот, скрежет и отчаянный стук собственного сердца.

Спутники вернулись. Шепнули что-то на ухо первому мужчине.

— Где он? — потребовал он.

Губы матери Седрика искривились в презренной улыбке, хотя по ее щекам текли крупные слезы.

— Вы никогда не узнаете.

Ленты темнейшего алого цвета вырвались из рук мужчины, обвивая тело Седрика, его руки, его ноги, связывая его. Его мать вскрикнула, когда его выдернули из ее объятий, и мужчина притянул мальчика к себе.

Она действовала быстро — быстрее, чем Седрик считал ее способной двигаться. Она подняла кинжал, метилась…

…и замерла как вкопанная.

Седрик ощутил холодный укус стали у своего лица.

А вот это — это он помнил.

Мальчик заплакал.

— Тш-ш, маленький лорд, — прошипел мужчина. — Тебе нужно сидеть тихо, иначе я не услышу, что скажет твоя хорошенькая мама.

— Отпусти его, — умоляла она, прижимая руку к груди. — Отпусти его, и я скажу тебе. Просто отпусти его. Забери меня взамен.

Разбитое выражение ее лица заставило Седрика зарыдать еще сильнее.

— Что я тебе только что сказал, мальчик?

— Стой! — Крик его матери прорезал воздух, когда нож полоснул вниз, вырезая на его губе шрам, который Седрик пронесет через всю оставшуюся жизнь.

И это, знал он, должно быть концом. На этом его кошмары всегда заканчивались. Криком. Кровью. Его мать умрет, а затем Седрик не увидит, не услышит и не почувствует ничего, кроме сладкого облегчения тьмы, теряя сознание от боли.

Но не в этот раз.

Путы исчезли, когда он свалился на пол, обеими руками закрывая лицо. Его кровь была теплой, когда она струйками стекала по подбородку и шее.

Слишком теплой.

Горячей.

Жгучей.

Его лицо горело — горело так, словно было в огне.

Нет. Не его лицо. Пол. Воздух. Дом.

Коттедж был в огне.

Седрик посмотрел сквозь пальцы, его ладони все еще были прижаты ко рту в попытке остановить кровь, смягчить боль раны.

Коттедж горел.

И люди тоже.

Они кричали. Кричали, бились и корчились, раздирая пламя, которое с неумолимым голодом пожирало их плоть. Оно выжигало их одежду, плавило медальоны на груди.

Движение привлекло взгляд Седрика.

Сквозь языки пламени он увидел ее. Она стояла у самого порога, её силуэт вырисовывался на фоне ревущего ада, медальон на шее ярко блестел в свете огня. Он успел уловить выражение ее лица, когда она повернулась — ярость и решимость боролись в ее блестящих глазах. И что-то еще. Что-то похожее на… покорность судьбе?

Кинжал все еще был в ее руке, лезвие отражало пламя так, словно было отлито из расплавленного золота. Она направила его на мужчину — предводителя троицы. Того, кто оставил ему шрам. Того, кто хоть и согнулся от боли, больше не горел.

Но внимание Седрика привлекло не это.

Тень, вившаяся у ног его матери. Струйки черного дыма, поднимавшиеся по ее ногам, огибавшие талию в темнейшем объятии. Воздух дрожал от мощи — мучительно знакомой, точно призрак из какого-то полузабытого сна.

За открытым дверным проемом высилась фигура — объятая плащом, окутанная туманом, покрытая тенями. Четвертый участник этой группы, сумевший разрушить всю жизнь Седрика за одну-единственную ночь.

Помимо его воли, с детских губ Седрика слетели слова:

— Призрак.

Все это время он ошибался. Он не слышал это имя в ту ночь. Он произнес его сам.

Седрик видел, как воплощение зла приближается к его матери, пока та стояла прямо, не ведая об угрозе за своей спиной, даже когда готовилась сразиться с тем, кто был перед ней. Он видел тьму, и его детский разум подсказывал ему, что это Призрак — бабайка, рожденная из теней легенда из предостерегающих сказок, которые ему рассказывали.

И теперь Седрик ничего не мог поделать — только смотреть, как эти тени ползут по телу его матери, закручиваясь все ближе и ближе к ее сердцу.

Она швырнула кинжал в мужчину перед собой. Тот закричал от боли, когда лезвие вонзилось ему в бедро. Ее взгляд снова встретился со взглядом Седрика. Она сказала что-то, чего он не мог услышать, не мог разобрать. Затем она беззвучно выговорила три коротких слова.

Их он понял.

Она улыбнулась той самой всепонимающей улыбкой, предназначавшейся только ему.

За ее спиной фигура сжала кулак, и тени разорвали его мать на части.

— Нет! — закричал Седрик — прошлый и настоящий, ребенок и взрослый.

И тогда тьма хлынула волной, и наконец, наконец-то он перестала ощущать хоть что-либо.