47

Время тянется мучительно медленно.

Я сижу на краю кровати, пальцы судорожно сжимают подушку на коленях — ту самую, в которую выплакала все слёзы прошлой ночью. На атласной наволочке остались следы размазанной туши.

Часы на каминной полке отсчитывают секунды с механической жестокостью. Тик. Так. Тик. Так. Только полдень. Ещё четыре часа до... до чего? До очередного унижения? До новой лжи?

Встаю резко — подушка падает на пол.

Подхожу к туалетному столику красного дерева.

Зеркало в позолоченной раме безжалостно: опухшее лицо, воспалённые веки, глаза — два выцветших сапфира в оправе из красных прожилок. Губы искусаны до крови — вкус железа до сих пор на языке. Жалкое зрелище. Нельзя, чтобы прислуга видела меня такой.

Вода холодная, почти ледяная. Умываюсь методично, пытаясь снять отёки. Промакиваю лицо льняным полотенцем, затем аккуратно наношу рисовую пудру, маскируя следы бессонной ночи. Расчёсываю волосы. Закалываю простой серебряной заколкой в форме полумесяца — никаких драгоценностей, никакого блеска. Сегодня я — тень.

Выбираю самое скромное платье — тёмно-синее, почти чёрное при определённом освещении, с длинными рукавами и глухим воротом. Ткань тяжёлая, плотная — как броня из шёлка.

В зеркале теперь почти обычная Ариана Только взгляд выдаёт мою боль — пустой, потухший, как заброшенный маяк.

Нужно что-то съесть. Желудок сводит от голода — не помню, когда в последний раз что-то было во рту, кроме солёных слёз.

Спускаюсь по мраморной лестнице в малую столовую. Мартис, наш дворецкий, уже ждёт у резного буфета — седой, прямой как свеча, в безупречной ливрее.

— Доброе утро, мисс Ариана. Магистр уехал на рассвете.

— Что-то случилось? — сажусь на своё обычное место, спиной к камину.

Через высокие панорамные окна, занимающие всю южную стену, открывается вид на город — город тысячи шпилей. Черепичные крыши теснятся друг к другу, как чешуя дракона. Вдалеке, над морем остроконечных кровель, возвышаются башни Каменной Короны.

И там...

Сердце пропускает удар.

Из Чёрной башни — самой высокой и зловещей — в небо бьёт тонкая нить чернильной тьмы.

— Что это? — шепчу, не в силах отвести взгляд. Пальцы инстинктивно сжимают край стола.

— Не знаю, мисс, — Мартис ставит передо мной тарелку с омлетом, украшенным веточкой петрушки.— Началось на рассвете... Но магистр сказал, что беспокоиться не о чем. Небольшие возмущения магического поля. Он всё уладит.

Конечно, уладит. Отец всегда всё улаживает.

— Ах да, — Мартис достаёт из внутреннего кармана конверт с академической печатью. — Это доставили час назад. Гонец сказал — срочное уведомление для всех студентов.

Вскрываю письмо. Плотная бумага, витиеватый герб с грифоном и розой, печать ректора Валериуса:

«В связи с возникновением зоны магической нестабильности в районе Чёрной башни и потенциальной угрозой неконтролируемого выброса энергии, занятия во всех корпусах Академии отменяются до особого распоряжения. Студентам предписывается оставаться в местах проживания и избегать использования активных заклинаний. Нарушители будут отчислены без права восстановления. Ректор Академии Высших Искусств, Магистр Валериус Крон»

Откладываю письмо рядом с нетронутым прибором. Значит, весь день свободен. Весь день, чтобы терзаться сомнениями, прокручивать в голове вчерашний кошмар, представлять их вместе — Дария и эту... тварь со шрамами.

Пытаюсь есть, но омлет кажется резиновым, застревает в горле непрожёванным комком. Каждый кусок приходится запивать апельсиновым соком — кислота обжигает израненные губы. В животе всё сжимается от одной мысли о предстоящей встрече. Страх борется с желанием, отвращение — с неистребимой, проклятой любовью. Но поесть надо, иначе не будет сил. А силы понадобятся.

«Третий этаж, восточное крыло. Шестнадцать двадцать».

Слова Дария звучат в голове.

— Мисс плохо себя чувствует? — участливо спрашивает Мартис, наблюдая, как я ковыряю омлет серебряной вилкой. — Может, приготовить травяной отвар? У кухарки есть прекрасный сбор от головной боли.

— Всё в порядке. Просто... устала. Не спалось.

Отодвигаю тарелку. Больше не могу. Даже для видимости.

— Мартис, отец ничего не передавал для меня? Никаких... распоряжений?

Старый слуга задумывается, морщины на его лбу становятся глубже:

— Магистр лишь просил передать, чтобы вы оставались сегодня дома. Сказал, что на улицах может быть... неспокойно. И ещё велел запереть ворота и никого не впускать без его личного распоряжения.

Значит, если я пойду, мне придётся выскользнуть незаметно. Нарушить прямой приказ отца.

— Благодарю. Можешь идти. Я... мне нужно побыть одной.

— Как прикажете, мисс. Если что-то понадобится, зовите.

Глаза словно сами находят чёрный шпиль за окном. Тревожная нить тьмы теперь как будто стала шире, стала похожа на воронку, засасывающую свет. Очень странно. За три года в академии я изучила все виды магических аномалий, но такого не было ни в одном учебнике. Плохое предчувствие ворочается в груди, как больная птица. Что-то там происходит. Что-то страшное. Что-то знакомое…

В доме тишина — прислуга всегда ходит на цыпочках, когда хозяина нет. Слышно лишь мерное тиканье напольных часов в холле да редкие всхлипы ветра в каминной трубе.

Поднимаюсь обратно в свою комнату. Ноги ватные, каждый шаг даётся с трудом.

И тут меня пронзает мысль, холодная как сталь: а что, если это ловушка? Что, если Дарий решил окончательно избавиться от меня? Вчера в карете он был так жесток, так безразличен к моей боли. Угрожал...

«Хочешь, чтобы нашли твоё тело в сточной канаве? Или предпочитаешь бесследно исчезнуть?»

Его слова эхом отдаются в голове. Что, если он заманивает меня в пустую академию, чтобы...

Нет. Я больше не буду беззащитной овечкой, покорно идущей на заклание.

Опускаюсь на колени у массивного комода красного дерева, выдвигаю нижний ящик. Там, под стопкой нижнего белья — тайник, о котором не знает даже отец. Бархатный футляр холодит пальцы.

Материнское наследство лежит на алом бархате, как спящая змея. Кинжал ведьмы. Клинок из рассветной стали — металла Элинских кузнецов, лёгкого как пёрышко, но способного пробить любые, даже магические доспехи.

«Леди должна уметь защитить свою честь», — говорила мать, вручая мне этот дар за неделю до смерти. Тогда мне было всего двенадцать.

Креплю ножны из чёрной кожи виверны к левому предплечью, затягиваю ремешки до онемения в пальцах. Несмотря на грозный вид, кинжал почти невесом — я едва чувствую его под рукавом. Широкие складки рукава полностью скрывают оружие. Если будет нужно, если Дарий попытается... я смогу защититься. Один точный удар под рёбра — и даже маг его уровня истечёт кровью быстрее, чем успеет произнести заклинание.

Мысль о том, что я могу убить человека, которого всё ещё люблю, обжигает душу кислотой. Но лучше стать убийцей, чем жертвой.

Когда ждать становится невыносимо, когда стены комнаты начинают давить, как стенки гроба, я принимаю решение идти.

Выскальзываю из дому через чёрный ход на кухне. Кухарка месит тесто, её помощница чистит овощи — обе делают вид, что не замечают меня, но я знаю: к вечеру отец будет знать о каждом моём шаге. Плевать. Пусть знает. Пусть накажет.

Решаю добраться до академии пешком. Наёмный экипаж привлечёт внимание, а отцовскую карету без его разрешения не дадут. Идти не больше получаса через Квартал Ремесленников и Шёлковый рынок. Заодно, пока иду, смогу собраться с мыслями, подготовиться к... к чему? К последнему объяснению? К последнему поцелую? К последнему удару ножом?

Улицы Зантии встречают меня тревожной суетой. Люди сбиваются в кучки, показывают на чёрный столб в небе, перешёптываются. До меня долетают обрывки разговоров:

Ветер несёт странный запах — как перед грозой, только с привкусом металла и чего-то... неправильного. Гнилостного. Как от разлагающейся плоти, только хуже. Сам воздух становится гуще по мере приближения к Академии, дышать труднее, будто невидимые пальцы сжимают горло.

Проталкиваюсь сквозь толпу, стараясь не привлекать внимания. Капюшон скрывает лицо, но я чувствую на себе взгляды — дочь магистра Амонтиса слишком известна в городе. Ускоряю шаг.

У главных ворот академии — тройное оцепление. Стражники в полном боевом облачении, с алебардами и арбалетами. Ворота заперты на массивные засовы, по периметру стены мерцает защитное заклятие — голубоватая дымка, способная испепелить любого, кто попытается прорваться силой. Начальник стражи — грузный детина с рыжей бородой — что-то кричит своим подчинённым, размахивая свитком.

Разумеется, они не оставили бы академию без охраны. Не когда там творится... что бы там ни творилось. Через главный вход не пройти — меня узнают, остановят, отправят домой под конвоем.

Но это не проблема для той, кто выросла в тени этих стен. Я знаю Академию как свои пять пальцев — каждый тайный ход, каждую лазейку. Ещё ребёнком пробиралась сюда, чтобы посмотреть на занятия старших курсов, на опыты в лабораториях, на ритуалы призыва.

Сворачиваю в боковую улочку — Тупик Алхимиков. Здесь всегда пахнет серой и полынью от мастерских. Иду вдоль глухой стены, считаю камни. Сто двадцать три... сто двадцать четыре... вот.

Старая садовая калитка, заросшая диким виноградом. За ней — заброшенный сад.

Проталкиваю ржавые петли — калитка открывается со скрипом, от которого по спине бегут мурашки. Продираюсь сквозь колючие ветви. Платье цепляется за шипы, слышу звук рвущейся ткани. Неважно.

В саду царит запустение. Мраморные статуи нимф и сатиров оплетены плющом, их лица стёрты временем до неузнаваемости. Фонтан в центре давно пересох, в чаше гнездятся вороны. Они провожают меня блестящими глазами-бусинами, но не каркают. Как будто даже птицы чувствуют, что сегодня лучше не шуметь.

Вот он — пролом в стене, прикрытый зарослями шиповника. Студенты старших курсов проделали его лет тридцать назад и с тех пор бережно хранят секрет, передавая из поколения в поколение. Я узнала о нём от Лизетты с факультета иллюзий — в обмен на помощь с курсовой по теории рун.

Раздвигаю колючие ветви, царапаю руки до крови. Протискиваюсь в узкое отверстие — камни скребут по спине, цепляются за волосы. Но страх придаёт сил — последний рывок, и я внутри.

Академия встречает меня мёртвой тишиной. Пустые дорожки, где обычно снуют студенты. Тёмные окна учебных корпусов — ни единого огонька, ни единого движения за стёклами. Даже вечно цветущие магические сады выглядят поблёкшими, будто кто-то высосал из них все краски.

Обхожу здание, прижимаясь к стене. Вот оно — окно архива на первом этаже. Из-за ошибки в чертежах рама никогда не закрывается до конца — щель в палец шириной. Достаточно, чтобы просунуть лезвие ножа и отжать защёлку. Старый архивариус Мольер жаловался на это десять лет, но так ничего и не починили.

Кинжал выскальзывает из ножен с тихим шелестом.

Просовываю лезвие в щель, нащупываю защёлку. Щелчок — и окно открывается. Подтягиваюсь на подоконник, перекидываю ноги.

Спрыгиваю на пол. В архиве темно, пахнет пылью и старой бумагой.

Выбираюсь в коридор. Здесь чуть светлее — сквозь высокие окна пробивается больной, желтоватый свет. Стук моих каблуков гулко отдается в тишине — кажется, эхо опережает сами шаги и стук моего сердца

По мере приближения к нужному кабинету сердце стучит всё сильнее. Сейчас я снова увижу Дария. Мужчину, который предал меня. Мужчину, который, возможно, собирается меня убить.

Архив родословных магических фамилий — гласит потускневшая табличка. Дверь приоткрыта, из щели пробивается полоска света.

Дарий уже здесь?

Осторожно толкаю дверь.

Комната встречает меня хаосом запустения. Повсюду громоздятся пыльные фолианты — на столах, на полу, на подоконниках. Из единственного окна пробивается мутный свет, превращающий пыль в золотистую взвесь.

Дария нет.

Подхожу к окну, вытираю рукавом грязное стекло. Вид открывается на внутренний двор и главную аллею, ведущую к Чёрной башне. И тут я вижу их.

По аллее движется целая процессия. Впереди — мой отец в парадной мантии Верховного Магистра, расшитой серебряными рунами власти. Алый плащ волочится по земле, оставляя след в пыли. Рядом магистр Кассия и Шардин. За ними целый отряд стражи в темных достпехах.

Но не они приковывают мой взгляд.

Среди них — она.

Та самая девушка со шрамами. Девка Дария. Его шлюха. В тёмном плаще с глубоким капюшоном, но я узнаю её сутулую фигуру. Она идёт, прижимая к груди свёрток, укутанный в серую ткань. Держит бережно, любовно, как величайшее сокровище.

Ненависть обжигает горло жёлчью. Кровь стучит в висках, руки сжимаются в кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони. Что она здесь делает? Что у неё в свёртке? Неужели ребенок?

Что они задумали?

Ничего не понимаю...

Смотрю, как они входят в башню. Массивные двери чёрного базальта распахиваются, словно пасть. Процессия исчезает внутри. Двери закрываются с глухим стуком, который отдаётся даже здесь, за толстыми стенами.

Начинаю мерить шагами комнату. Пять шагов до стены, разворот, пять шагов обратно. Пыль поднимается облачками, оседает на платье. В голове — хаос мыслей.

Снова подхожу к окну, вглядываюсь в часы на башне.

16:35.

Хватит. Ухожу. Глупо было сюда приходить.

Решительно направляюсь к двери.

И вдруг слышу. Шаги в коридоре. Размеренные, уверенные. Тяжёлая поступь мужчины, который точно знает, куда идёт.. Сердце замирает. Потом начинает биться так сильно, что кажется — вот-вот выпрыгнет из груди.

Дверь открывается плавно, без скрипа. Дарий входит.

На мгновение он застывает в дверном проёме, увидев меня. Время останавливается. Мир сужается до этой комнаты, до нас двоих, до расстояния между нами — каких-то пять шагов и целая пропасть.

Он красив. Проклятье, как же он красив. Высокий, широкоплечий, с осанкой воина. Чёрные волосы чуть растрёпаны, будто он бежал. Серые глаза — цвета грозового неба. Скулы резкие, подбородок волевой. На левой щеке — едва заметный шрам, который я так часто целовала…

Но что-то изменилось. В его взгляде больше нет той холодной жестокости, что была вчера. Нет презрения, нет безразличия. Есть что-то другое. Боль? Сожаление? Или просто очередная маска?

— Ариана, — его голос обволакивает, как тёплый плед. Низкий, бархатный, с лёгкой хрипотцой. В нём нет ни намёка на вчерашнюю грубость. — Прости за ожидание.

Закрывает дверь, не оборачиваясь. Поворачивает ключ в замке — мягкий щелчок звучит как выстрел. Мы заперты. Вдвоём. Движения его точные, выверенные.

— Твой отец задержался с инструкциями. Пришлось выждать момент, чтобы уйти незамеченным. К

— Я видела эту девку! — выпаливаю, не в силах сдержаться. Ярость прорывается, как гной из раны. — Твою шлюху со шрамами! Она с ребёнком пошла к башне! С твоим ублюдком!

Он вздрагивает, словно я ударила его. Поворачивается ко мне полностью, и я вижу его глаза. Господи. В них столько... столько боли. Такой глубокой, такой застарелой, что у меня перехватывает дыхание. И что-то ещё. Что-то, от чего моё глупое, предательское сердце сжимается.

— Ариана... — он делает шаг ко мне. Только шаг, но от этого движения воздух в комнате становится наэлектризованным.

— Не подходи! — отступаю к стеллажу. Спиной чувствую корешки книг. — Ты использовал меня! Водил за нос, пока развлекался с этой... с этой...

— Стоп. — Одно слово, но произнесённое так, что я замолкаю. В его голосе — сталь команды, власть, которой невозможно не подчиниться..

— У нас двадцать минут. Максимум. Меня уже ждут.

Он подходит ближе. Я хочу отступить, но некуда — позади книжные полки, справа стена, слева стол, заваленный бумагами. Я в ловушке.

— Всё, что ты видела, всё, что думаешь — это лишь часть картины. Искажённая часть. Кривое зеркало, в котором правда выглядит ложью, а ложь — правдой.

— Тогда объясни! — почти кричу. Слёзы жгут глаза, но я не дам им пролиться. Не дам ему этого удовольствия. — Объясни, почему вчера ты был так жесток! Почему говорил, что я ничего для тебя не значу! Почему угрожал!

Он уже совсем близко. Чувствую запах его одеколона — сандал и бергамот с нотками кожи. Запах, который преследует меня в снах. Вижу, как пульсирует жилка на его виске. Как сжимаются челюсти. Как в глазах борются противоречивые эмоции.

И вдруг он берёт меня за плечи. Хватка крепкая, но не причиняющая боли. Прикосновение обжигает даже через ткань платья. Все нервы вспыхивают, посылая противоречивые сигналы: беги, борись, прижмись ближе.

— Я не мог. — В его голосе — отчаяние. Настоящее, неподдельное. — Понимаешь? Не мог сказать тебе правду. Ни вчера, ни раньше.

Пальцы сжимаются сильнее, почти до боли.

— Думаешь, мне было легко? Думаешь, я наслаждался, видя боль в твоих глазах? Слыша, как ты плачешь? Каждое жестокое слово резало меня не меньше, чем тебя. Но это был единственный способ... единственный способ защитить тебя.

— От чего защитить? От кого? — шепчу, глядя в его глаза.

— От твоего отца, — выдыхает он. — От всех, кто хочет помешать нашей любви.

— Я не понимаю...

Дарий достает из внутреннего кармана конверт. Плотная бумага, сургучная печать с гербом, смутно знакомым…

— Прочти. А потом я объясню всё. Абсолютно всё.

Он протягивает конверт.

Наши пальцы соприкасаются, когда я принимаю письмо. Электрический разряд пробегает по руке, отдаётся в сердце. .

Дрожащими пальцами ломаю печать.