Животные прятались от меня, даже когда я был одним из них. Они просто... чувствовали. И убегали от меня. Мы никогда не стали бы друзьями. Я на протяжении тысячелетий время от времени их исполь­зовал, но ничего похожего на взаимоотношения никогда не было. Тут следует учесть три вещи: у них нет души, они не могут делать выбор, и они зависят от Бога — следовательно, мне до них просто нет дела. Отсутствие души, между прочим, помогает вселить­ся в тело. («Вот поэтому-то в коротышку Элтона Джона, который до сих пор сохранил свою популяр­ность, находясь все время в движении, еще никто не вселился?» — спросите вы.) Наоборот, при наличии у тела души захочешь подвигаться — охренеешь. Иног­да, конечно, мне это удается, но не так-то просто совладать с таким телом.

Ну вот, я снова ушел от темы.

Он знал, что я там. Сначала узнал Бог Святой Дух и растрезвонил об этом Двум Другим. Те в любом случае узнали бы об этом, если об этом уже не знали наперед. Он сам позволил мне остаться. Он создал Эдем и впустил Дьявола. Ясно? А что вам надо еще знать о Нем? Мне продолжать или нет?

Слово о роде человеческом — опять... знаете ли... вру: я ведь к вам неравнодушен, причем уже давно. Сотни миллиардов галактик, звезды, луны, космичес­кая пыль, сгустки, витки, черные дыры, пространс­твенно-временные тоннели... Все это в целом было неплохо, а с точки зрения высокого искусства — прос­то завораживающе. А вы, чуваки? Надо ли говорить, что вы пришлись мне по вкусу? И тем больше, чем ближе вы ко мне оказывались: у моего парадного входа, комфортно расположившись в кресле, сняв туфли, покуривая травку, в то время как я готовил нам опиумный раствор. Внешне это, конечно же, были не совсем вы (я всегда был падок на красоту, но в сравнении с вашими, пока еще безгрешными праро­дителями вы — просто компания квазимодо с покрытой язвами кожей), но вы — в потенциале. Я стоял и смотрел (из-под нижнего сука ракитника с ослепи­тельно желтыми цветами, словно испытывающими смущение от того зрелища, которое перед ними яв­ляли), как Он словом пробуждал Адама из праха. Я присутствовал при появлении остова, «новорож­денной» крови, сплетенных тканей, нарезных капилляров, ужасного мешка кожи (не кто иной, как Микеланджело или, по крайней мере, Гигер³³ противостоит Бэкону, Бэкон — Босху). Легкие оказались, однако, большим изъяном замысла, запомните это, из-за при­думанных вами (с моей подачи) мерзостей, которые вы вдыхаете. А еще и гениталии. Вот на что уходят целые состояния. Все это, признайтесь, просто гип­нотизировало — шедевр из глины и воды с небольшой примесью крови. Отдадим должное Создателю: Он знал, как творить. Соски и волосы были помечены нежными штрихами, и уже с самого начала было понятно, какими станут части, подверженные наи­большему износу: зубы, сердце, кожа головы, задница. Несмотря на все это, вы представляли собой дей­ствительно произведение искусства. Пока я лежал на том суке ракитника (я вселился в дикого кота, тогда еще безымянного), меня просто переполняли вос­торг и, признаюсь, черная зависть. Непорочный дух и существование в одномерном пространстве — вот все, что было у ангелов, а для Божественной Задницы они еще должны были заниматься очковтирательством. Человеку же, несомненно, предстояло обрести весь естественный мир, науку, разум, воображение, пять превосходных чувств, и, согласно довоенным событиям, выпуск бесплатных билетов, любезно предоставленных Иисусиком, который должен осущест­виться незадолго до падения Римской империи с об­ратной силой неограниченного действия.

Простите мою непочтительность. Но для меня это совсем не просто. С тех пор как я узнал о Сотво­рении мира, я чувствую себя усталым и изможденным. С одной стороны, это дало мне много рабочего мате­риала. С другой... Что я пытаюсь сказать? С другой стороны, над миром изначально тяготела обречен­ность. Как только мировой механизм был создан и запущен, как только его заселил человек, переполня­емый желаниями и раздираемый этими «можно» и «нельзя», моя роль тут же определилась, причем на­всегда. В такие моменты вам требуется время, чтобы осмыслить высказанное кем-то. А пока вы обдумыва­ете это, давайте не будем забывать, что я, Люцифер, находился на первой стадии развития агонии. Пред­ставьте, будто с вас сдирают кожу, и в то же время сверлят все зубы и глумятся над яйцами или вагиной. Представьте, будто ваша голова постоянно находит­ся в огне. И это лишь вершина айсберга.

Странно, но вместе с болью пришла и убежден­ность в том, что ее можно терпеть. Позже (гораздо позже) эта мысль постепенно (очень даже постепен­но) оправдалась; я обнаружил, что могу избавиться от собственной оболочки, тончайшей и легчайшей оболочки (вроде тонко нарезанного имбиря, подава­емого к суши), и поместить ее вне адской боли. Я ви­дел, как отдельные личности проделывали это, нахо­дясь под пытками, весьма обозленные на самих себя и, конечно, на своих мучителей, но, знаете ли, вкладывай туда, где быстро окупается, и все такое.

Итак, позвольте повториться: меня мучила ужас­нейшая боль. Но избежать ее было невозможно. Лежа на своем суку и наблюдая за тем, как над чреслами Адама роились тени, я испытывал нечто, похожее на ярость и одиночество, и подписал бы все что угодно ради того, чтобы насладиться проблеском страшного опустошения и разрушения, первым возгласом внут­реннего недовольства, который превратится в вечно испытываемый голод, — всего-навсего ради минутно­го сомнения.

Незаметно в сад прокралась ночь. Трубочки-стеб­ли крокусов и перламутровые лепестки подснежни­ков трепетали в темной траве. Журчание воды и шелест листвы недремлющих деревьев. Камни с чер­нильными тенями и месяц — мертвенно-бледный след копыта. Все это место предстало предо мной полным лоренсовской³⁴ внутренней энергии. Голова опусти­лась на лапы, и ноздрями я уловил свое влажное ды­хание. Кости в теле были достаточно тяжелыми, и на мгновение — глядя на новые фирменные члены спящего Адама и его неоткрытое лицо, — лишь на мгновение, должен признаться... я должен признать­ся... подумал: неужели, несмотря на то что произош­ло раньше, несмотря на мятеж, несмотря на изгна­ние, несмотря на бойницы и выгребные ямы ада, несмотря на когорты моих легионов и их общий гнев, несмотря на все, неужели не могло быть еще одной возможности, чтобы...

— Люцифер!

Из каких зазорных грез Его голос вернул меня? Звук его уничтожил все, что прошло с тех пор, как я в последний раз слышал его (когда он давал мне пору­чение). Потом стало сейчас, а сейчас стало потом, пути назад не было, никакого наказания, замаскированного под прощение, никаких шаркающих шагов в направ­лении к путам смирения. Мысль о том, что я мог бы избегнуть боли, была больнее самой боли. Он знал это. Все это было будто подстроено. Иисусова идея. А ну их к черту, эту парочку, — простите, это трио.

♦

Итак, вселение. Выбор — настоящий наркотик для ангела, но, в отличие от кокаина, не для вдыхания носом. Сейчас я смотрю на время, проведенное здесь в самом начале, как маститый художник на свои юно­шеские работы: со слезливой смесью смущения и ностальгии. Боюсь, я находился (и такова плата ар­хангела, снедаемого гордостью?) в отвратительном состоянии гиперчувствительности и неуклюжести. Смешно, не правда ли? (Благодаря чему мне пришло в голову то, что позже стало моей речью об «ужасах, сыплющихся градом», пока я не изучил более тща­тельно все свои возможности обретения смеха, что не изменило мое мнение.) Оглядываясь на прошлое, я действительно смеюсь над гремучей смесью из ши­зофрении, синдрома Туретта³⁵ и сатириаза, которую напоминало мое состояние во время дебюта.

Как уже говорил, я пробовал это и раньше, но всегда делал это без лицензии. (Хорошо подходят подростки и женщины в предменструальный период. Душевнобольные. Страдающие от любви или горя. Идеальным же кандидатом является тринадцатилет­няя, недавно осиротевшая девушка-шизофреничка, за три дня до наступления месячных, идущая к своему психиатру, от которого она просто без ума.) В преды­дущих случаях, когда я вступал во владение телом, я оказывался одетым в разные наряды, в обувь на два размера меньше, в комнате, габариты которой не позволяют стоять или лежать полностью распрямив­шись, не обходилось и без ларингита, сыпи, свинки, золотухи, гонореи — ну и как вам? С другой стороны, овладевая телом без применения силы или страха, я чувствовал себя словно укутанным палантином ве­щественной роскоши, такой, которую мне даже не доводилось себе представлять, а уж поверьте, вооб­ражение у меня богатое.

Итак, я вошел туда, где обитал Ганн, лежащий в теплой ванне.

Ощущение вхождения... дайте подумать... погру­жение вверх. Представьте себе постепенное уплот­нение духовных атомов, притяжение одного к друго­му, концентрированный экстаз, совершенная смесь — я, вселившийся в плоть: пульсирующий про­должительный оргазм, заставляющий меня — хотите верьте, хотите нет — ооооохать и аааахать и забыть о том, что мне, собственно, делать с недавно приобретенными членами, все равно как если бы какая-нибудь девушка Бэчемана³⁶ — доблестная Пэм или кто угодно — забавлялась столь увлеченно, что ее невоз­можно было бы вытащить с корта, разжать ее потные пальцы, не выпускающие ракетку, или стремительно вздернуть ее спортивную юбку, похожую на рододен­дрон. Вы чувствуете себя, словно (опять это «словно», хотя само-то по себе это ощущение, конечно, не вызывает раздражения...) вдыхаете возбуждающий газ. Страшная расслабуха, насыщенность удовольствием и бесконечным желанием. Добро пожаловать, Люци­фер, в потрясающий мир материи.

Мне доставляет большое удовольствие сообщить, что после этого я угомонился. Но в те первые часы я был для себя опаснейшим врагом. Ванная комната Ганна, как я впоследствии обнаружил, достаточно унылое местечко (почему же он отправился именно сюда, чтобы свести счеты с жизнью, в то время как у него в распоряжении находилась целая квартира, не говоря уже о городе, — для меня это тайна за семью печатями. На самом деле это неправда, и я знаю по­чему: это единственная привычка, ознаменовывающая детство, пускающая глубокие корни в подрост­ковом возрасте, заставляющая беспрекословно под­чиняться ей в зрелости), но вы должны были бы по­пытаться сказать мне об этом заранее, когда только-только раскрылись пять почек восприятия, и пред ними предстал покрытый плесенью потолок и запах грязных носков, металлический вкус водосточных труб, грязная ванная и ржавая вода, — безутешный монолог капающей со звоном воды. Пять органов чувств, может быть, не позволят вам зайти слишком далеко в восприятии Предельной Реальности, Вельзевулова прыщавая задница поможет всему этому квинтету найти занятие для тела и на Земле.

Необузданная орда запахов: мыло, побелка, гни­ющая древесина, известняковый налет, пот, сперма, вагинальные выделения, зубная паста, аммиак, засто­явшаяся моча, блевотина, линолеум, ржавчина, хлор­ка — массовое движение запахов, бесчинствующая кавалькада вони, смрада и ароматов в вакхическом сговоре друг с другом... всем вам дааабро... дааабро пожаловать, хоть вы и накинулись всей сворой на мои девственные ноздри. Я безрассудно вдыхал все подряд, совершая длительные и глубокие затяжки; В ход пошел делающий волосы гладкими или пушис­тыми «Пантин», с дерьмовым запахом, лишь отдален­но напоминающим аромат, и засушенные франджипани, и сандаловое дерево, остатки благовоний Пе­нелопы, бывшей подружки, которые сжигались у края ванны, чтобы и без того болезненные воспоминания о ней стали еще острее. В ход пошел запах абрикосов и соли для ванн, аромат сушеных груш и крема, ис­пользуемого Виолеттой, моей нынешней подружкой, для своей здоровой и ухоженной вагины, все это в сопровождении ярь-медянки U-образной трубы и умягчающей пены «Мейти» для ванны, которую по­такающий своим желаниям Деклан настойчиво счи­тал святой реликвией детства до тех пор, пока мой спокойный голос и фатальная цепочка принятых им решений не привели его к последнему погруже­нию...

А это были всего-навсего запахи. Раскрыв свои недавно приобретенные глаза, я обнаружил, что меня буквально атакует бездонная лавина цвета. Кажется, я даже вздрогнул, попробовал отступить — небольшая паническая атака, пока не сфокусировался и не понял, что окружающий мир вовсе не прилип к наружной части моих глазных яблок. Белые вспышки от сереб­ряных кранов, ослепляющее небо, отраженное в зеркале (висящем напротив окна, как вы понимаете), ртутный мениск мутной воды — яркие языки пламени и сверкающие змеи повсюду вокруг меня. И меньший по чину ангел не смог бы... Да, в такие моменты прос­то необходимо... самообладание. Рассудительность. Такое ощущение, будто присваиваешь себе не только чужое имя. Комбинезон, который носишь по праву. Мое, мое, мое, все мое. Властелин этого мира, как сказано обо мне в Доброй Книжке, и только впервые мне открылось, что до этого времени я не заслуживал подобного звания. В комнате три на два с половиной я насчитал семьдесят три оттенка серого.

Этот нытик Ларкин³⁷ как-то раз написал стихотво­рение, посвященное своей коже. Оправдание тому, что он испытывал ее в различных чувственных или чувствительных состояниях и в конечном счете сбро­сил ее. Вы, проказники, ничто так не недооценивае­те, как свою кожу. Примите это на веру, но вам стоит быть повнимательней и со вкусом: пробы и ошиб­ки — не тот путь, по которому вам следовало бы идти среди вкусовых ощущений ванной комнаты (как и мне после того, как я проглотил нечто густое, впоследствии оказавшееся противогрибковым гелем Ганна), но за исключением опасно горячего и риско­ванно холодного вам приходится испытывать на себе трение с совершенно различными предметами. Я провел целый час, плескаясь в воде. В течение следующих двух я добавлял горячую воду и наблюдал за тем, как краснело мое тело. Не позволяйте мне касаться в своем повествовании ни полотенец Ганна, ни его восхитительно прохладной грудной клетки или горла, ни обшивки водонагревателя, ни барха­тистого халата в шкафу, ни скользкого линолеума, ни теплой эмали ванны после того, как вода спущена, ни... вероятней всего, я мог бы продолжать до беско­нечности.