— Ты должен меня выслушать.

— Неужели?

— Это Его воля.

— А, ну если это Его воля...

— Он хочет, чтобы ты вернулся домой.

♦

Однажды, когда еще не прошло много...

времени, которое, как вам будет приятно узнать, — всегда ведь нужна какая-то точка отсчета, — было сотворено в процессе мироздания.

Вопрос «Что было до сотворения мира?» не име­ет никакого смысла. Время — это неотъемлемая часть мироздания, поэтому до сотворения мира его не было. Был Старина, пребывающий в состоянии веч­ной моментальности до тех пор, пока Его всемогущий сфинктер не попытался разобраться, кто же Он такой есть. Самой большой Его проблемой было отличить Себя самого от Пустоты. Если ты — Все, то одновре­менно ты и Ничто. Он создал нас, и со свистом и взрывом (на самом деле — достаточно небольшим) родилось старое доброе Время.

Время — это время, скажете вы (но если честно, вы бы предпочли сказать: «Время — это деньги», не так ли?), но что вы вообще знаете? Время в древности было другим. Размеренней. Медленней. Богаче по своей структуре. (Вспомните рот Энн Бэнкрофт¹³.) Древнее Время измерялось движением духовных сущностей, это была более совершенная система по сравнению с Новым Временем, которое измеряется движением тел, и возникло оно тогда, когда появи­лись вы, без умолку щебечущие уродцы, и расчленили все на века и наносекунды, заставляя всех постоянно чувствовать себя усталыми и изнуренными. Потому-то существуют Древнее Время и Новое Время, наше и ваше. Вокруг Него были мы: серафимы, херувимы, престолы, господства, силы, власти, начала, архангелы, ангелы — на протяжении громадного количе­ства времени до тех пор, пока Он не запачкал руки материальным миром. В Древнее Время все было блаженным и бесплотным. То были дни благодати и праведности. Однако коленная чашечка существует только для того, чтобы ее выбивали молотком, а праведность — для того, чтобы грешить.

А что было потом? Вот то, что вы наверняка хо­тели бы узнать. (Боже правый, вам ведь всегда хоте­лось знать ответ на этот вопрос. Как и на вопросы «Что делать?» и «Что будет, если...». Но, к моей ра­дости, вряд ли когда-либо за ними следовало: «А ког­да же все это закончится?») Изначально мы имеем Антивремя и субстанцию Бог — Пустота. Далее — раз­деление субстанции Бог — Пустота на Бога и Пусто­ту, и в результате спонтанного творения — появление ангелов, цель существования которых была им от­крыта уже непосредственно в процессе самого их обнадеживающего появления (человек — вот кто действительно обнадеживал), то есть служение Богу, а не Пустоте, и служение, мягко выражаясь, верой и правдой. В человеческих языках нет подходящего слова, чтобы описать степень концентрации низ­копоклонства, с которым нам приходилось прислу­живать, ad nauseam¹⁴, ad infinitum¹⁵. Да, с самого пер­вого дня положение Старика было ненадежно. Осво­бодившись от божественного дерьма в божественной башке, Он наполнил ее тремястами одним, шестью­стами пятьюдесятью пятью, семьюстами двадцатью двумя подхалимами из запредельного космоса, гото­выми помочь Ему (ведь он сама жизнерадостная добродетель) заглушить красоту небесной гармонии. (Вот нас сколько, между прочим, было. Мы не старе­ем, не болеем, не умираем и не имеем детей. Да, у нас нет маленьких ангелочков. Существуют нефилимы — эти уродцы, но о них позже.) Он создал нас и предположил — хотя, разумеется, знал, что предпо­ложение ложно, — что единственно возможной реак­цией на Его совершенство будет подчинение и хвала, в том числе и со стороны нас, ультралюминесцентных сверхсуществ. Разумеется, он знал, что ангельское славословие в антиматериальном мире не имеет ни­какого значения, если оно происходит само по себе. Если бы все, чего Он добивался, обеспечивалось внутренней природой вещей, с таким же успехом Он мог бы установить музыкальный автомат. (Между прочим, именно я изобрел музыкальные автоматы. Так люди смогли одновременно напиваться и тереть­ся друг о друга разными местами, при этом наполняясь рок-н-роллом.) Поэтому Он создал нас — и Бог ему в помощь — свободными.

Это и стало причиной всех бед.

Воздадим же Старине должное. Он был почти прав. (На самом же деле Он был совершенно прав, осознавая ошибочность того, что скорее всего все получится совсем даже неплохо — излагать этот сю­жет однозначно невозможно.) Да, Он был почти прав. Оказалось, что однажды нам довелось это ис­пытать — Бог был невероятно милым. Постоянно нежиться в божественной любви — это ведь просто кайф. И при этом быть еще и неблагодарным совсем нелегко. Конечно, мы не могли не испытывать ничего, кроме чувства все озаряющей благодарности, и пото­му горла перед Ним не жалели. Ясно было одно — Он обнаружил то, что всегда знал: он любил аудиторию. Сотворение ангелов и первый виток Древнего Времени открыли Ему глаза на то, кем и чем Он был: Богом, Создателем, альфой и омегой. Он был всем, за исклю­чением того, что создавал сам. Можете представить себе испытанное Им чувство облегчения: Я — Бог. Обалдеть. Круто. Дошло, блин!

Невзирая на долголетнюю и всеобъемлющую любовь, мы вполне осознавали состояние, в кото­ром находились: тошнотворный коктейль суборди­нации и вечности. Спросите меня, почему Он создал нас вечными, и я отвечу (по прошествии всего вре­мени, как Древнего, так и Нового): понятия не имею. Что-то я увяз... А я ведь хотя и гордая птица (слишком уж большое значение придавалось моей гордости), но не глупая. Если Бог захотел бы меня уничтожить, Он сделал бы это. Это как ЦРУ и Сад­дам. Но я с самого Начала знал (равно как и вы), что сотворенные однажды будут жить вечно. «Ан­гел, — как говорит Азазиил, — это навсегда, а не на одно долбаное Рождество». Что-то меня не туда понесло. Я часто уклоняюсь от темы. Уверен, это вам не доставляет удовольствия, но чего вы, собс­твенно, ожидали, коли имя мое Легион... Кроме того, в последнее время я...

Впрочем, в данный момент это не имеет никакого значения.

Он повернулся к нам боком и изверг на нас оттуда океан любви, в котором мы резвились и плескались, как самцы лосося в оргазменном состоянии на нерес­те, возносили Ему благодарственные песнопения безукоризненным a capella¹⁶ (это были дни безмятеж­ности, тогда Гавриил еще не нашел свою трубу) так непроизвольно, как будто все мы были не чем иным, как небесным музыкальным автоматом. Нам ничего не оставалось, как любить Его, поскольку Его безгра­ничная любвеобильность не предоставляла нам вы­бора. Познавать Его означало любить Его. И так могло бы продолжаться на протяжении миллионов и миллионов ваших лет. Но потом... О, да. Потом.

Как-то раз в один из нематериальных дней из ниоткуда в мою духовную голову пришла непроше­ная мысль. Только что ее там не было, но в следую­щий миг она уже была там, а еще через мгновение ее уже и след простыл. Она снова впорхнула и вы­порхнула, словно пестрая птица или волнующие звуки джаза. В самый ответственный момент я сфальшивил, и в Gloria¹⁷ появился едва уловимый изъян. Вам нужно было видеть их лица. Повернутые назад головы, сверкающие глаза, взъерошенные перья. А мысль была такая: «Что было бы, если бы Его не было?»

Небесный Хозяин в мгновение ока оправился. Этот болван Михаил, кажется, вообще ничего не за­метил. Gloria зазвучала снова, приторная слащавость, глянец и блеск, мы рассыпаемся перед Ним в комп­лиментах, но она уже возникла — свобода воображе­ния, существующая без Бога. И эта мысль, освобож­дающая, революционная, эпохальная, коренным образом изменившая ход вещей, была моей. Скажите, каким я вам нравлюсь больше? Я могу быть искусите­лем, истязателем, лжецом, обвинителем, богохуль­ником и самым последним грешником, но никто не отменит того, что мне принадлежит открытие ан­гельской свободы. Да, смертные мои друзья, это был я, Люцифер. (По иронии судьбы после падения они перестали именовать меня Люцифером, то есть духом Света, и стали называть Сатаной, то есть противосто­ящим Богу. По иронии все той же судьбы они лишили меня ангельского имени именно тогда, когда я заслу­жил его.)

Эта идея распространялась как вирус. Братство свободы. От некоторых исходили тонкие намеки. Смущаясь, многие открывались мне, словно достиг­шие половой зрелости мальчики учителю-гомосексу­алисту. Многие — нет. Гавриил от меня откололся. Михаил держался со мной надменно. Великолепный, но нерешительный Рафаил, бедняга, любил меня так же, как Старика, и в течение некоторого времени пел с робкой неуверенностью в голосе. Но что же я, в конце концов, совершил? (Да что же такое я совер­шил, о чем Он и не подозревал?)

Прошло несколько тысячелетий. Слово уже ро­дилось. Братство росло. Конечно, Он обо всем знал. Старик всегда знал об этом, даже не ведая, что «всег­да», возможно, существовало тогда, когда Его еще не было. (Пожалуй, вы согласитесь, что постоянное присутствие возле вас того, кто все знает, не может не раздражать.) У себя ведь вы таких называете все­знайками. Однако ваши всезнайки, в сравнении с Ним, с кем нам приходилось иметь дело, — просто полые сосуды. Чем бы вы ни занимались, за исклю­чением восторженного восхваления непосредствен­но Его, — разговорами, трудноразрешимыми пробле­мами, подарками в оберточной бумаге, организацией вечеринок, которые должны стать сюрпризом для тех, ради кого они проводятся, — ничто не имеет значения. О чем бы вы ни рассказали Богу — ваш брат умирает от СПИДа, или, например, что вы были бы Ему очень признательны, если бы Он помог вам в суете ежедневных дел, — у Него на все находится лишь один ответ: «Да, знаю».

Голоса ангелов Братства обращались к новым ангелам. Я устал от чересчур гармоничной тягомоти­ны Gloria. От этого legato¹⁸. Все как-то бездушно, може­те себе только представить. У нас, у ангелов, нет души, если вам это, конечно же, интересно. Из всех Божьих тварей только у вас есть душа.

В свое время я покупал их миллионами, но, разра­зи меня гром, если бы я знал, что с ними делать. Един­ственное, на что они еще годятся, — страдание.

В последнее время у меня для этой цели есть упол­номоченные. Белиал уже выработал свой неповтори­мый метод. У Молоха тоже есть свой, хотя у него во­ображение совсем не развито: он, знай себе, ест их и срет ими, ест их и срет ими, и так до бесконечности. Но, помните, это срабатывает. Жалобный крик этих душ — приятная музыка, ласкающая мой слух. Астарот всего лишь разговаривает с ними. Иисусик знает о чем. И знает не понаслышке, но едва ли может каким-нибудь образом помешать этому. Кстати, Он никогда и не пытался что-нибудь предпринять, так как души эти находятся у нас в самом низу. Не считая вашего покорного слуги, над бедными душами никто не изга­ляется лучше, чем мерзкий Асти. Я научил этого не­годника всему. Ему удалось превзойти даже меня. Ду­мает, я не догадываюсь, что он стремится заполучить мой престол. (По возвращении придется что-нибудь предпринять. Нужно заранее подготовиться.)

Вам, крутые парни, психи, извращенцы, голово­резы, может быть, интересно, почему я не положу этому конец и не избавлюсь от него. Догадайтесь с грех раз... Все равно не догадаетесь.

Скажете, мол, привычка, и будете не правы. На самом деле в аду все вполне довольны. Души в основ­ном тусуются, курят, выпивают, говорят за жизнь. Здесь всегда есть что почитать.

Слово понемногу распространялось. Наши голоса сливались в прозрачных водах «Славься!» в сильное подводное течение. Мы бездействовали, не зная, что делать. У нас были только предположения, и ничего более. После первой попытки понять себя, подобной первой робкой ласке, нас не покидало состояние замешательства на протяжении еще нескольких со­тен тысячелетий, особенно тогда, когда мы пели. 11олагаю, мы бы продолжали петь до сих пор, если бы до нас не докатился слух о том, что для постанов­ки Отца пишется сценарий с рабочим названием «Материальная Вселенная» (окончательный вариант «Творение»), премьера которой с Сыном в главной роли была назначена на ближайшее тысячелетие.

♦

Манхэттен, лето, место как раз для меня и время как раз для меня.

Шашечки такси сливаются в свете рекламных огней. Зловонное дыхание подземки. Бродяги-алко­голики, раздетые до того слоя, с которого обычно начинают портные, — футболки цвета лососины, безрукавки цвета сепии, символы пьянства и воров­ства. Какое зрелище! Мусоровоз поглощает ароматы города: медленно жующая косилка с грязными зубами и дурным запахом изо рта. Красота! Раскаленные тротуары испаряют дух мочи и собачьего дерьма. Будто вымазанные черной патокой, тараканы делают свое грязное дело, в то время как пузатые крысы снуют под покровом теней. Голуби выглядят так, словно их окунули в бензин, а затем высушили феном.

Манхэттен, лето. Отсутствие самообладания и подступающие желания. Блюющие в водосток алка­ши, ударницы панели, обкуренные марихуаной, вмазанный трансвестит, восходящие христианские порнозвезды, озлобленные на весь белый свет при­дурки, ложь, жадность, эгоизм, политика. Таков мой контрзамысел в противовес Его. Гарлем, Бронкс, Уолл-стрит, Верхний Ист-Сайд — продолжать излиш­не. Предоставьте мне порядочных людей и немного времени — и мои труды принесут плоды, и Нью-Йорк-Сити, моей Сикстинской капелле (хорошо, что моя правая рука прекрасно осведомлена о том, что делает левая), понадобится реставрация. Уж поверьте мне, она будет тотальной.

Не стоит даже говорить о том, что я от души по­смеялся над посланием Гавриила, так я не хохотал, может быть, со времени... испытаний в Лос-Аламосе¹⁹. Самодовольный Гавриил, неспособный на ложь. Совершенно неспособный на ложь. А я ему велел поклясться на Библии. «Продолжай, подними свою правую руку...»

На какое-то время я с головой погружаюсь в рабо­ту. Вы ведь тоже предаетесь различным занятиям: курение косячка по кругу, запой, непристойные слу­чайные связи. Вот и я отдаюсь работе. Рискуя, прос­то лезу из кожи вон, когда начинаются небольшие войны или столь притягательные для меня неврозы у сильных мира сего, то есть вашего мира. От вспышки необычной мигрени на всем земном шаре страда­ют только никудышные тираны; стенания в камерах пыток; меня успокаивает музыка выдираемых зубов и совокупляющихся особей; благоухание затушенных о женскую грудь окурков наполняет мои ноздри бальзамом, освобождающим от сомнений. Часть своего времени я посвящаю развитию технологий (вот-вот должна появиться масса штуковин, позволяющих вам иметь все не выходя из дома) и генной инженерии. Просыпаясь посреди ночи, ученые удивляются, как же, черт возьми, им это не пришло в голову раньше. Я нахожу время даже для мелочей — воровства, наси­лия, побоев, лжи, похоти, на этом, собственно, я и сделал себе имя. Один старикан из Болоньи, от кото­рого пахло «эспрессо», склонил к содомии своего Джека Рассела, посмотрел на себя в зеркало и был поражен: а почему, собственно, на протяжении дол­гого времени они оставались всего лишь хорошими друзьями.