День словно в стороне висел, нас как бы не касался.

Он выдался не хмур, не скор, не более весом,

чем всякий дар небес, и нам последним не казался.

А это был последний дар - и никаких потом.

Но кто же в пятом знал часу, что станет с ним в шестом?

Вне связи с миром наш тонул в снегах двуглавый терем,

и рысью, да не той, какой рысак рекорды бьет,

а родственницей льва, сиречь лесным пятнистым зверем,

шли сумерки на нас, но мы не брали их в расчет.

А ром меж тем уже не грел, и джем горчил, и мед.

В жаровне жгли мы хлам сырой, она черно чадила,

и было вопреки слезам и стонам здешних зим

окно отворено, ведь нам на ум не приходило,

что это наш последний дым, и ничего за ним.

А зверь меж тем сужал круги, неслышен и незрим.

Рассеянные, как чета беспечных новобрачных,

мы вздрогнули, когда не в срок, отстав на целый круг,

прокаркал заводной летун двенадцать равнозначных,

двенадцать безразличных раз, - но вздрогнули не вдруг.

Меж тем летун порхнул в окно, и взмыл, и взял на юг.

Огонь еще моргал, мерцал, извивы и изгибы

пестрели на стене, но мы смотрели не туда.

А это был последний текст, который мы прочли бы,

и сумерки уже над ним смыкались, как вода.

Одно лишь слово было там, и слово было "Да".