Шёл я городом знакомым,

и подвоха я не ждал.

Но вдруг упали с гастронома

буквы вывески "Кристалл".

Отскочил я, только ахнул

и прикрикнул нервам "Стоп!"

Как внезапно сзади жахнул

об асфальт фонарный столб.

И полезло наважденье

изо всех бесовских сил -

нет спасенья от паденья

душ, предметов и светил.

Побежал я без дороги,

сломя голову, вперёд,

чтоб не ждать, когда под ноги

рухнет с неба самолёт.

Листьев сорванных охапки

по ногам хлестали мне,

и булыжник цвета хаки

градом сыпал по спине.

Кыш, костлявая! Не стоит

нынче править самосуд!

Сердце в пятках, пятки ноют,

ветры воют, кеды жмут!

Но ответили из чрева

адской области земной:

"Ты накликал много гнева

слишком праведной душой.

Пусть теперь, к итогу жизни,

как возмездие само,

на тебе скалой повиснет

безгреховности клеймо!"

И упал я, подломившись,

мрак не в силах отдалить.

А народ, вокруг столпившись,

начал думать, как тут быть.

И один с уменьем доки

смог мне губы разлепить,

Отхаркнувшись, начал вдохи

мне искусственно вводить.

Поздно, дядя! Мной примята

лужа крови, камень ал,

как помада, что когда-то

с женских губ я не слизал.

Кровь, как стыд, что я не ведал,

как вино, что я не пил,

как святыня, что не предал,

как соблазн, что упустил.

Смертный клан, меня обретший,

неприятно удивлён:

я, безвременно ушедший,

в поминанье не внесён.

Обо мне, не знавшем блуда,

о чистейшем образце,

много меньше плакать будут,

чем о злостном подлеце!

Я людей не позабавлю,

став кошмаром снов и грёз.

Слёз я, мёртвый, не оставлю,

так как в жизни их не нёс.

Гроб сколотят, шляп не снимут,

и меня зароют в грязь,

словно вывеску поднимут,

что внезапно сорвалась.

Чист, а значит, незаметен,

грязных слухов не собрал.

Про меня не сложат сплетен -

значит, без вести пропал.

Снова все грехами кроют

жизнь свою, летя на дно...

Ну, а я покрыт землёю,

ей же, чистой, всё равно.