Есть на планете город Питер. Он поделён на острова.

Будь в алфавите больше литер, я бы сложил из них слова.

Склеил бы опус я и даже целый бы эпос развернул.

Благо недавно в Эрмитаже я вдохновенье почерпнул.

Вздумалось вдруг в ненастье мне зайти в Эрмитаж.

Взял и зашёл. А на стене висит персонаж,

мало заметный глазу ярких между личин.

Но среди прочих сразу я его отличил.

Щёки и лоб его багровы, силы он полон и огня.

В цирке он мог бы гнуть подковы и багроветь, подковы гня.

Стать бы он дельный мог сановник. Важно смотрелся бы в седле.

Был бы в пехоте он полковник и канонир на корабле.

Мог бы он всё на свете, вон какой габарит!

Плохо, что на портрете он сидит и молчит.

Ибо герой без жеста схож неведомо с чем.

Повесть моя ни с места. Что ж, пойду и поем.

Неповторим и одинаков, город шумит, течёт Нева.

Жаль, в алфавите мало знаков, я бы сложил из них слова.

Я разместил бы всё по полкам, распределил бы мишуру.

Но персонажу (вой хоть волком) дела никак не подберу.

Время летит. Бумага терпит. Кто виноват?

В Питере шум и влага. Эрмитаж нарасхват.

В зале, привычным фоном став, красуется холст.

И персонаж на оном - брав, беспечен и толст.

Уж с тополей, дубов и буков жёлтая падает листва.

Нет в алфавите нужных буков, чтобы сложить из них слова.

Способа нет добиться толка от персонажа моего.

Всё потому, что был он только лодырь и больше ничего.

Да, никаких не делал дел он, я узнавал.

Целую жизнь пил-ел он, пел он и танцевал.

Но на холсте прекрасном всплыл из небытия.

Хоть и гулякой праздным был, как Моцарт и я.

Перья долой, подать фужеры, фрукты и музыку сюда!

Будем бездельничать, моншеры, будем лениться, господа!

Но, несмотря на нашу леность, много веков пускай подряд

ценят потомки нашу ценность и с замиранием хранят.

Организуя стаи, пусть повсюду не раз

правнуки наши наизусть цитируют нас.

И над рекой Невою масс народных толпа

пусть вознесёт главою нас превыше столпа.