Русалка, цыганка, цикада, она понимать рождена

густой разнобой ветрограда, громоздкий полет табуна.

В канкане вакхической свадьбы, полночных безумств посреди,

она жениха целовать бы могла. Но не станет, не жди.

А станет, вдали от сатиров, менад и силенов ручных,

столичных смущать ювелиров, тиранить портных и портних.

Укрывшись во мрак чернобурки, в атлас, в золотое шитье,

в холодном сгорит Петербурге холодное сердце ее.

И жизнь эта будет напрасна, со всякой другой наравне.

И хватит о ней, и прекрасно. Теперь обо мне, обо мне.

Я мог бы, допустим, майором всемирных спасательных сил,

зевая, лететь гастролером куда Красный Крест попросил.

Ни ямба не чтить, ни бемоля. А выйдя в отставку, осесть.

у самого синего моря, у самого что ни на есть.

Но вместо того, от обиды кривясь, поведу под уздцы

бемоля и ямба гибриды, добро хоть не льва и овцы.

Моей погибать без браслета руке, голове - без царя.

И самого черного цвета мне будут встречаться моря.

И все это выйдет досадно, смешно, и т.д. и т.п.

И хватит об этом, и ладно. Теперь о тебе, о тебе.

Но только зачем эти взмахи, зачем этот плеск через борт?

Ты явно напуган, ты в страхе таком, что сбежал бы, да горд.

Едва приступил я к рассказу, а ты уже белый совсем.

И сразу закуривать, сразу закуривать, сразу. Зачем?

Уймись, не греми кандалами, тебе повезет, повезет.

В твоей поднебесной программе никто ничего не поймет.

В тебе согласятся как раз фарватера: твой и ничей.

Ты, светлая точка пространства, тандем, совпаденье лучей.

Дерзай, мизерабль грандиозный. Быть может за твой-то визит,