Я сделал графики упадка царств, особенно восточных.

Томов пятьсот пророческого толка изучил. Взболтал источник

смысл, как земного, так и внеземного.

И в результате сих ученых штудий получил одно лишь слово.

Гибель! Всем-всем-всем. Ребус рун, шифр майя

хлещут радиоволною вдоль и вверх,

безумных литер фейерверк над чернотой вздымая...

Сороконожка резвая, поверь алхимику, беги в леса,

навстречу вечной музыке, для вечной радости, на вечный срок.

Не для того ль даны тебе здоровье, грация, талант, краса?

И редингот оригинального покроя?

И даже ангельский, быть может, голосок? А впрочем - что я!

Гибель! Всем-всем-всем. Доктор, где твой ножик?

Плут с букашкой суесловит зря.

Чижик резвую изловит, несмотря на все сорок ножек.

Была б она хоть бы стрекозой, могла бы улететь долой,

с материка на остров, где хоть бы все-таки не так черно.

Где нет ни чижика, который клюнет, ибо от рожденья злой,

ни муравья, который рявкнет: что, мол, скачешь?

Законов общих знать не хочешь? Ничего, зимой поплачешь.

Гибель! Всем-всем-всем. Остров есть часть суши.

Сверху - певчих дирижаблей хор,

снизу - гончий субмарины жабий взор. Холодные уши.

Я нахожусь на карте полушарий, ровно посередине, как столп.

Сориентирован на север, этакая статус-кво.

Ни в океанских масс перемещенья, ни в передвиженья толп

не вовлечен. И, кроме призраков архивных,

на стороне моей, как прежде, никого. Держись , алхимик!

Слева - сто лет мглы. Справа - Сан-Франциско.

Север - в северном сиянье, юг - в дымах.

Какой размах! Как близко...

Гибель! Навек и напрочь.

Друг мой! Мой меньший брат! На карнавале

прыгая через горящий обруч,