Утро пришло без материнской ладони, проверяющей мой лоб.

Я полежал с закрытыми глазами, прислушиваясь к телу. Голова не болела. В бедрах, правда, сидела тяжелая усталость, особенно заметная при попытке согнуть колени. Пять смешных полуприседов дали мышцам нагрузку, которую нормальный пятнадцатилетний мальчик сделал бы сотню раз, прежде чем устал.

Желудок настойчиво требовал еды. Хорошее ощущение. Нормальный голод, появившийся после сна, а не слабость после обморока и не необходимость проглотить несколько ложек бульона под внимательным взглядом матери.

Я открыл глаза и посмотрел на дверь.

Возле нее никто не сидел, стула тоже не было. Значит, мама ночью не сорвалась, не решила, что вчерашние договоренности касались исключительно вчерашнего дня. Возможно, она несколько раз вставала и подходила к двери, возможно, расспрашивала слуг, возможно, заставила кого-нибудь пройти по коридору и проверить, не звоню ли я в колокольчик, но границу все-таки не переступила.

Это радовало.

Я сел медленно, переждал тяжесть в бедрах, опустил ноги на ковер и решил позавтракать в малой столовой. После вчерашней ходьбы и вечерних упражнений спускаться с утра вниз означало заранее потратить часть сил, которые можно было сохранить, заказав еду в комнату, только завтрак за общим столом содержал еще и разговоры, мелкие новости, планы на день — все то, что вряд ли станут специально передавать больному мальчику. В прошлой жизни мне не хватало именно такого обычного шума. Я мог заказать продукты, включить телевизор, даже погулять или позавтракать в кафе, но нормального ежедневного общения это не заменяло. Человек привыкает к одиночеству, учится не замечать его и заполнять время делами, но от этого одиночество не становится хорошим.

Здесь у меня есть семья. Чужая, слишком заботливая, плохо понимающая нового меня и сама еще не привыкшая к тому, что Корбин вдруг изменился, но семья. Отказаться от завтрака с родными из-за десятиминутной ходьбы? Пожалуй, нет.

Я позвонил в колокольчик.

Томас появился довольно быстро, уже одетый для дневной службы, аккуратный и выспавшийся.

— Доброе утро, господин Корбин. Как вы себя чувствуете после сна?

— Доброе утро, Томас. Голова почти прошла, а ноги недовольны вчерашней нагрузкой, поэтому я спущусь к завтраку в малую столовую и на лестнице, вероятно, воспользуюсь твоей помощью.

— Разумеется, господин. Я буду рядом и не стану торопить вас.

До лестницы я дошел сам. Медленно, без показного упрямства и крохотными шажками. Вчерашний день дал простой урок: если я хочу передвигаться по дому несколько раз в сутки, силы придется экономить.

На верхней ступени Томас предложил руку, и принял ее без внутреннего спора. Не повис, не переложил на лакея половину веса, а использовал его предплечье как вторые перила. Такой вариант меня устраивал. Я двигался сам, контролировал шаги и вместе с тем не рисковал скатиться вниз.

В малой столовой уже сидели отец, мать и Элина. На столе стояли овсяная каша с медом, яйца, хлеб, масло, холодная ветчина, несколько видов варенья, чай, горячее молоко и блюдо с нарезанными фруктами. Утренний свет лежал на белой скатерти, фарфор негромко звенел под руками слуг, а за окнами виднелся кусок сада с мокрыми после полива растениями.

— Доброе утро, — сказал я, входя.

Элина отозвалась первой, причем с такой радостью, будто я вернулся из долгого путешествия, а не спустился с верхнего этажа.

— Ты все-таки пришел к завтраку!

— Как и ты.

— Я вообще-то живу здесь!

— Насколько помню, я тоже здесь живу.

Элина прищурилась, пытаясь решить, издеваюсь ли я над ней, потом увидела мою улыбку и вернулась к тарелке.

Мира подняла глаза. Ее взгляд сразу прошелся по моему лицу, руке Томаса, ногам и стулу, до которого еще предстояло добраться, но вслух она ничего не сказала.

— Доброе утро, Корбин. Я рада, что ты решил присоединиться к нам… хотя ты всегда можешь попросить принести завтрак наверх.

— Сегодня мне хотелось поесть вместе со всеми.

Отец посмотрел на меня внимательно и коротко кивнул.

— Тогда садись. Еда остывает.

Я дошел до стула, оперся рукой о край стола и сел вполне нормально, хотя бедра сразу напомнили о вечерних полуприседах. Со стороны движение, наверное, выглядело чуть медленным, но не настолько, чтобы превращать посадку на стул в семейное событие.

Томас отошел к стене.

Мне положили кашу, налили чай, и завтрак продолжился без особой паузы. Это тоже было хорошо. Никто не стал спрашивать, уверен ли я, что могу есть сам, не нужно ли подвинуть чашку ближе и не слишком ли тяжелая ложка для человека, пережившего такое страшное испытание, как путь по дому.

Я добавил в кашу немного меда, взял хлеб и принялся слушать.

Отец после рассказа о каких-то документах сообщил, что письмо Вейрам отправили вчера, сразу же после нашего разговора, но ответа пока не было.

Затем разговор перешел на тетю Лиану, которая собиралась приехать после полудня. Имя царапнуло слух и я вспомнил, что об этой женщине мы беседовали вчера с сестрой.

Лиана приходилась матери старшей кузиной. Рано овдовела, жила неподалеку и поддерживала отношения с таким количеством семей, что могла бы составить отдельную карту городского влияния. Вроде и отрезанный ломоть, но мать поддерживает с ней связи.

Мира говорила о предстоящем визите спокойно. Элина же при каждом упоминании имени тети едва не кривилась.

Заодно выяснилось, что Варрен заглянет ближе к полудню, но проводить полный осмотр не собирается. Лекарь проверит мое самочувствие после сна, оценит реакцию на вчерашнюю нагрузку и, вероятно, еще раз напомнит не перенапрягаться.

У Элины сегодня были уроки музыки и каллиграфия. Кроме того, сестра объявила о намерении подсчитать ступени во всем доме, чтобы точно знать, сколько их должно быть на макетах.

Я слушал, ел кашу, отпивал чай и несколько раз пытался включиться в разговор.

Первый раз я хотел спросить, собирается ли отец лично встречать Лиану, но он уже перешел на разговор о письме Вейрам. Второй раз собирался уточнить, как часто тетя приезжает без приглашения, однако мать в этот момент повернулась к Элине и напомнила про урок музыки. В третий раз я дождался паузы, открыл рот, но слуга подошел долить отцу чай, а Элина одновременно спросила, можно ли намазать малиновое варенье поверх сливового.

В результате я почти все время молчал. Реплики родственников перетекали одна в другую, люди заранее знали привычки собеседников, перебивали, возвращались к старым темам. Я хотел включиться в разговор, только вот упустил момент, что социальная жизнь тоже является навыком.

Нельзя решить: «Так, семья, теперь я тоже участвую в диалогах» и немедленно встроиться в ритм, который формировался без тебя кучу времени. Похоже, семья привыкла, что Корбин либо не присутствует, либо отвечает на вопросы, обращенные лично к нему. Они не ждали, что я сам полезу в обсуждение семейных визитов, писем и распорядка дня. Мне, в свою очередь, предстояло научиться не только говорить с ними, но и находить моменты для слов.

Отец первым заметил, что я несколько раз переводил взгляд с него на мать.

— Ты хотел что-то сказать, Корбин?

Вот теперь все посмотрели на меня и замолчали.

Разумеется, именно в этот момент мысли, еще секунду назад толкавшиеся в голове, решили дружно разбежаться. Осталось только желание попросить передать масло.

— Я слушаю вас и пытаюсь понять, что сегодня стоит на повестке дня.

Отец кивнул.

— Если говорить кратко, то на повестке дня приезд твоей тети, несколько писем и попытки убедить Элину, что музыке регулярно требуется уделять время.

Элина подняла руку, хотя никто не объявлял голосование.

— Еще на повестке дня лестница!

Я невольно улыбнулся.

Мира заметила это и тоже едва заметно смягчилась. Ей явно нравилось, что мы с Элиной нашли общий язык.

— Лиана, скорее всего, захочет увидеть тебя, милый, — сказала мать. — Она уже знает, что тебе стало плохо во время испытания.

Вот оно.

— Она беспокоится?

— Конечно, она беспокоится, — быстро ответила Мира.

Отец отложил чашку.

— А еще ее заботят новости о твоем состоянии. Ее всегда заботят горячие новости.

Мать посмотрела на него с недовольством, но не стала спорить.

Значит, тетя Лиана была не только заботливой родственницей?

Точно. Память подсказывала, что Лиана являлась каналом распространения слухов, причем каналом весьма качественным: информация проходила через нее быстро, дополнялась оценками и попадала именно к тем людям, которым могла пригодиться. Как новостной канал, только в лице одного человека. Ну и без всякой цензуры.

Элина мрачно посмотрела в свою тарелку.

— Она всегда увозит больше, чем привозит…

Мира повернулась к ней.

— Элина, не надо говорить о родственнице в таком тоне, особенно за семейным столом.

— Но ты сама говорила, что она привозит лавандовое мыло, пудру и сладости, а увозит твои нервы! И после ее отъезда у тебя весь вечер болит голова!

Отец медленно взял чашку. Лицо у него осталось спокойным, но я почти не сомневался, что это его развеселило.

— Я сказала это один раз и не для того, чтобы ты повторяла мои слова за завтраком, — произнесла Мира.

— Тогда я больше не буду повторять их за завтраком, — серьезно пообещала Элина.

Отец сделал глоток чая.

К концу завтрака я понял, что мне действительно нравится сидеть здесь. Даже когда я не успевал вовремя вставить реплику и большую часть времени слушал, это все равно было социальной жизнью. Не обслуживанием больного в отдельной комнате, не постоянным «как ты себя чувствуешь?» и не неловким поиском темы, которая не утомит болезненного мальчика.

Если бы еще не постоянная слабость… В книгах герою на моем месте быстро нашли бы какое-нибудь «зелье здоровья». Выпил бутылочку, раны затянулись, каналы укрепились, мышцы внезапно вспомнили, как положено работать, лицо посвежело, мать перестала бояться, наставник одобрительно кивнул, набежали девчонки, признаваясь в любви.

Здесь же вместо чудесного зелья были слабые запястья, нывшие после трех жалких отжиманий от края кровати, тяжелые ноги и необходимость принимать руку Томаса на лестнице. Улучшение придет не одним ярким скачком, а сотнями маленьких нагрузок.

Меня это коробило.

Я слишком хорошо знал, как выглядит жизнь, подчиненная телесным ограничениям, и не хотел снова строить маршруты с учетом лестниц. Разница заключалась в том, что в том теле я выздороветь не мог, а это тело может стать куда сильнее, чем любой олимпийский чемпион Земли. Если я не поломаю его попытками ускорить процесс.

Кстати, за завтраком я набросал себе список неразрешенных вопросов.

Нужно было проверить сферу, которая привела Корбина к срыву. Не сейчас и не собственными руками, но понять, что именно произошло с артефактом. Если мягкая нагрузка дала такой откат, то может, дело не во мне? Может, это какая-то диверсия?

Правда, отец не выглядит глупцом. Может, такую проверку уже провели.

Еще требовалось выяснить, есть ли у меня деньги. Не у семьи Даллосов, не у отца, готового оплачивать учителей, лекарства и лучший городской лицей, а лично у Корбина. Карманные средства (или даже счет), доля от каких-нибудь семейных вложений. В пятнадцать лет земной дворянин мог владеть чем-то на бумаге и при этом не иметь возможности купить себе книгу без подписи управляющего. Желательно разобраться во всех этих нюансах раньше, чем мне понадобится оплатить какую-нибудь вещь, о которой не нужно знать родителям.

Затем мысли вернулись к лицею. Пока я сидел дома под присмотром семьи, там шли занятия. Ученики спорили, тренировались, заключали мелкие союзы, ссорились, проигрывали, побеждали и наверняка обсуждали тех, кого нет рядом. Наверняка говорили и о моем «перенапряжении».

У Корбина были приятели. Не близкие друзья, которые пересекли бы весь город, едва узнав о его болезни, но ребята, с которыми он учился, тренировался, сидел на лекциях и обменивался замечаниями. Они знали его много лет.

И никто не прислал письма. Никто не приехал.

Даже Рейн вчера не появился.

Это оказалось неприятно. Не мне, взрослому человеку, который едва помнил лица подростков, а той части памяти, где прежний Корбин терпел, наблюдал за другими и надеялся хотя бы где-то оказаться своим.

Выходит, настоящих друзей у мальчишки не было. Жаль его.

Возможно, родители никого не пустили? Нет, они бы передали, что ко мне кто-то приходил. Возможно, в лицее объявили, что мне нужен полный покой? Возможно, приятели не знают, насколько серьезным оказался срыв… А возможно, прежний Корбин сам держал дистанцию, не навещал других и теперь получил ровно ту пустоту, которую создавал вокруг себя.

Пока информации не хватало. Но с лицеем определенно нужно будет что-то делать.

Я доел кашу, отодвинул тарелку и обратился к отцу:

— Расскажите подробнее о тете Лиане, пожалуйста. Если она приедет после полудня и захочет увидеть меня, лучше заранее понимать, как с ней разговаривать.

Отец положил нож рядом с тарелкой.

— Лиана любит твою мать, пусть и выражает эту любовь своеобразно. Она не желает зла ни тебе, ни нашей семье. Однако если увидит, что ты излишне слаб, то обязательно использует эту информацию в разговорах, которые считает полезными.

Элина сосредоточенно намазывала хлеб маслом, хотя по выражению ее лица было понятно: она не пропускает ни слова.

— Она не использует нас, — тихо сказала Мира. — Она боится за семью и пытается заранее защитить от последствий.

Отец скептически хмыкнул, но спорить не стал. Видимо, эту тему они обсуждали уже не раз и каждый сохранил собственную версию правды.

— Мне стоит с ней встретиться? — спросил я.

— Если ты не выйдешь, она решит, что ты слишком слаб, чтобы увидеть родственницу, — ответил отец.

— А если я выйду и буду выглядеть неважно?

— Тогда она решит, что ты слишком слаб, но мы по какой-то причине захотели показать тебя.

— А если я встречусь с ней ненадолго, поговорю спокойно и уйду раньше, чем устану?

Отец чуть пожал плечом.

— Вопрос в том, сумеешь ли ты сделать это.

Элина не выдержала:

— Я же говорила, что она увозит больше, чем привозит!

Мира устало вздохнула.

Я обдумал варианты. Если остаться в комнате, Лиана не увидит меня и сделает из этого соответствующие выводы.

— Тогда лучше устроить короткую встречу не в моей комнате, — сказал я. — Можно здесь или в малой гостиной. Я посижу с вами, поздороваюсь, отвечу на несколько вопросов и уйду до того, как устану. Так ей не придется додумывать, что меня прячут, и она не увидит меня лежащим в постели.

Отец посмотрел на меня с выражением, которое я не смог разобрать сразу. Там были раздражение и, возможно, неохотное признание разумности сказанного.

— Ты уже решаешь, как наша семья должна принимать родственников? — спросил он жестким тоном.

Мира вмешалась мгновенно:

— Эдвин, он только предлагает прекрасный вариант, который позволит ему не переутомиться.

— Мира, мы сидим в одной комнате, и я прекрасно слышу, что именно он предлагает. Я не утверждаю, что его слова лишены смысла, но также вижу мальчика, который вчера едва держался на ногах, а сегодня уже распределяет, где и как ему лучше показаться.

Внутри разгоралось раздражение.

Меня снова пытались спрятать и огородить, причем теперь отец делал это не мягкими просьбами, а правом главы семьи решать, что должен видеть и говорить его сын. Каким бы хорошим управленцем он ни был, в роли родителя Эдвин раз за разом выбирал контроль. Он не замечал, что сыну нужно не только безопасное решение, но и право участвовать в выборе.

Я сдержал раздражение, помолчал десяток секунд, благо никто не торопился что-либо говорить.

— Я не пытаюсь указывать вам, как принимать гостей, — сказал я спокойным тоном. — Мы обсуждаем визит тети, которая едет в том числе из-за моего состояния. Мне лучше заранее понимать, как действовать, потому что последствия моего присутствия или отсутствия мы только что разбирали вместе.

Отец смотрел на меня.

Мира опустила взгляд в тарелку. Ей явно не хотелось спорить ни с мужем, ни с сыном.

Элина смотрела почти с восторгом, будто присутствовала при первом поединке, где Корбин внезапно не отступил после замечания. Ее восхищение совершенно не помогало.

Несколько секунд никто не говорил.

Затем Эдвин медленно откинулся на спинку стула и нехотя признал:

— Да, короткая встреча в малой гостиной будет разумным вариантом. Ты сядешь, поздороваешься, скажешь несколько слов и уйдешь, когда почувствуешь усталость, не дожидаясь разрешения Лианы закончить разговор.

— Хорошо.

Мира подняла глаза.

— И если тебе станет плохо, ты скажешь сразу, а не станешь терпеть, чтобы произвести лучшее впечатление.

— Я скажу сразу, если почувствую себя неважно.

Она кивнула, хотя тревога с лица не исчезла.

Завтрак продолжился.

Я пил чай и обдумывал столкновение с отцом. Эдвин готов был давать мне место, слушал разумные доводы и даже менял решение под весом аргументов, но резко реагировал, когда я говорил как взрослый. Возможно, самостоятельность сына задевала не его власть, а чувство вины, или вызывала неудобство? Пока Корбин оставался слабым, тихим и зависимым, отец пытался решать проблемы деньгами, наставниками и ограничениями. Новый Корбин задавал вопросы, оценивал последствия и требовал своего участия. Новый Корбин был неудобен, с ним привычная схема больше не работала. Есть люди, которые в незнакомой обстановке реагируют агрессией и давлением; вполне возможно, что отец — один из этих людей.

Это не делало его реакцию правильной, но хотя бы позволяла его понять.

После завтрака я не стал задерживаться. Утренний разговор уже забрал часть сил, а впереди оставались возможный визит Лианы и занятия с Хорном.

На лестнице снова пришлось двигаться медленно, по-черепашьи. Бедра неприятно горели, и на середине подъема я сильнее оперся на руку Томаса. Он не дернулся подхватывать меня всем корпусом и не произнес ничего ободряющего. Просто подстроил шаг.

До комнаты я дошел нормально, не споткнулся и не начал хватать воздух у двери. Сел на кровать тоже не рухнув, хотя облегчение оказалось таким заметным, что притворяться бодрым не имело смысла.

Томас дождался, пока дыхание выровняется.

— Прикажете сообщить мастеру Хорну, что вы готовы к занятиям, господин Корбин?

— Да… Если он уже находится в доме, пусть приходит, когда сочтет нужным.

— Я передам ваши слова.

Томас ушел.

Я остался один минут на десять, и этого времени хватило, чтобы мысли снова вернулись к лицею и Рейну.

Хорн был лучшим наставником, которого отец сумел найти для домашнего обучения. Не самым дорогим (хотя дешево его работа точно не стоила), и не самым известным в городе. Лучшим по другой причине: он действительно учил, замечал ошибки и не менял требования после первого недовольного взгляда родителей. Правда, против моей матери не выстоял, что поделать.

Когда отец предложил ему работу, у Хорна уже был личный ученик, дальний родственник по имени Рейн. Наставник не захотел бросать мальчишку ради более важного места, и деньги не поколебали его принципы. После долгих переговоров договорились, что Рейн станет тренироваться вместе со мной, учиться на тех же разборах и выступать партнером в спаррингах.

Позже, когда Хорн начал получать от семьи Даллосов весьма щедрую плату, он устроил своего ученика в лучший лицей города, где уже учился Корбин. Возможно, наставник оплатил вступительные расходы сам, возможно, отец помог с рекомендацией, а скорее всего, произошло и то и другое. Так Рейн оказался рядом со мной и дома, и на занятиях.

Через него можно было узнать, что сейчас происходит в лицее. Какие слухи ходят о моем срыве, что сообщили ученикам, кто радуется отсутствию слабого соперника, кто действительно беспокоится обо мне.

Разумеется, только если Рейн сегодня придет.

Хорн появился без слуги. Он сам постучал в дверь, почти сразу произнес:

— Можно, — утвердительным тоном, после чего открыл дверь быстрее, чем я успел ответить.

В руках у него была кожаная папка и две тонкие тетради.

— Доброе утро, мастер Хорн.

— Ага.

Он закрыл дверь, подошел к столу и положил папку рядом с макетом. Затем снял перчатки, аккуратно сложил их и только после этого сел.

Я не стал тратить время на обходные вопросы.

— А Рейн сегодня придет?

Хорн поправил край папки и лишь затем сказал:

— Должен будет зайти после лицея, чтобы забрать пару моих записей. Однако после случившегося я не уверен, что твоя мать позволит ему подняться, и не уверен, что сам Рейн решится войти.

— Почему он может не решиться?

Хорн дернул плечами.

— Парень смущен и расстроен. Он не знает, как теперь смотреть тебе в глаза, потому что ваши подставные спарринги тоже были частью ситуации, приведшей к срыву. Рейн не виноват в состоянии твоих каналов, но в его возрасте люди охотно берут на себя вину за то, чего не могли изменить. Зачем он тебе?

— Рейн ходит в лицей. Через него я могу узнать, что там происходит, ходят ли обо мне слухи и что именно сообщили остальным ученикам.

Хорн рассеянно кивнул и начал развязывать ремешок папки.

— Я не стану посылать за ним как за курьером и не позволю использовать его для сбора сплетен, учти это. Если придет, поговори с ним сам. Если не придет, можешь написать записку, и я передам, когда увижу его. Только обойдись без обвинений, будь добр.

Разумеется, я и не думал винить Рейна Даже если во время спаррингов он видел, что Корбин слабеет, решения о нагрузке принимали Хорн, отец, лекарь и мать. Забрасывать обвинениями подростка было бы подло.

Я кивнул на принесенные материалы.

— Что вы собираетесь делать сегодня?

— Учить тебя, если не начнешь изображать умирающего от одного взгляда на бумагу.

Хорн раскрыл папку и развернул на столе незнакомую карту. На плотном листе были нанесены прямоугольные блоки местности, извилистая линия маршрута, значки лагерей, источников воды, переправ и несколько участков, перечеркнутых красными чернилами. Карта выглядела гораздо проще отцовской, но отметок на ней хватало.

Рядом наставник положил первую тонкую тетрадь.

На обложке аккуратным почерком было выведено:

«Учебный разбор. Выход в мир Сольвейн-Рах. Ошибки снабжения и темпа».

Вторая тетрадь легла чуть ближе ко мне.

«Слабый участник в полевой группе».