По правде, я уехал из Америки из-за революции в России. Я всеми фибрами души хотел участвовать в ней, хотел расширять и углублять её, но это должно было быть сделано мной с целью работы в революции в интересах моего народа, что также отвечало и интересам всех людей, живущих в самой большой стране мира — России. Я верил, что я, как еврейский интеллектуал, как преданный сын своей нации, должен бороться за евреев в революции, чтобы создать условия, при которых они смогут развиваться социально и национально настолько свободно, насколько это возможно. Я думал, что революция даст нам все возможности для пролетаризации. Т.е. мы должны иметь возможность перейти к земледелию, основав крупные еврейские колонии на определённой территории России. Нам следует войти во все отрасли промышленности, как в малые, так и в крупные. В районах компактного проживания евреев евреи должны иметь национально-культурную автономию. Меня сильно возмутило то, что во время революции еврейская интеллигенция в своём подавляющем большинстве приняла сторону великороссов, влилась в ряды революционных великороссов, совершенно пренебрегая интересами наших бедных еврейских масс. В русскую революцию я вошёл как поалей-сионист и всё время боролся за программу Поалей Циона. И будучи поалей-сионистом, моя программа была левой, почти большевистской. Большевистскую революцию я пережил с огромной радостью. С огромной радостью я прошёл тогда со всеми революционерами по улицам Харбина, с огромной радостью праздновал победу большевиков, а после выступил на массовом митинге железнодорожников за революцию и против иностранной интервенции. Я говорил в то время, когда нам грозили, что нас разорвут солдаты Хорвата, солдаты старой царской армии, и мы этого опасались, но пролетарский митинг прошёл без единого выстрела. Мы участвовали позднее в разоружении старой русской полиции, в захвате почты и телеграфа. Мы, поалей-сионисты, когда возникли погромные настроения, организовали самооборону, в которую была включена наша партия, некоторые беспартийные рабочие и некоторые железнодорожники-христиане, которых привлёк наш друг Спиртус, железнодорожник. Самооборона была хорошо вооружена, её штаб долгое время находился в укромном месте — в еврейской гимназии и оставался тайной для внешнего мира.

И самооборона нам очень помогла во многих начинаниях в те бурные дни…

Я точно помню один случай. В Харбине я был ещё совсем новичком. Перехожу главную улицу Харбина — Китайскую улицу. Вдруг я заметил, что евреи куда-то бегут, забегают в столовые, в магазины, во дворы или в дома. Пройдя небольшое расстояние, я увидел матроса с русским офицером, переходивших улицу, и матрос всё время кричал: «Бей жидов, спасай Россию». Я с необычной для меня смелостью подбежал к матросу и ударил его кулаком по лицу так, что он свалился в руки офицера, весь в крови. Он перестал кричать, и евреи вышли из своих укрытий.

В то время мы, поалей-сионисты, были единственными среди еврейских партий, которые были близки к коммунистам. В России мы приспособились к новым порядкам, создали батальоны Борохова, которые и в военном, и в моральном плане очень помогли революции.

Бунд в то время был антиреволюционным. Даже в Харбине они были за интервенцию. На заседании правления Еврейского культурного клуба они проголосовали за интервенцию, а я отдал единственный голос против. Лишь когда большевики добились успеха на всех фронтах, стойкие противники большевистской революции быстро остыли и стали новоиспечёнными большевиками. В Бунде осталась лишь небольшая часть. Некоторые из новоиспечённых коммунистов доставили мне немало хлопот.

В одно прекрасное утро наша партия получила приглашение от ревкома прийти на собрание, на котором будет обсуждаться вопрос о том, следует ли приглашать нашу партию в качестве члена комитета. Лично у меня не было большого желания идти. Но наш Дальневосточный комитет Поалей Циона решил, что мы должны пойти и выступить там со всей нашей программой. В качестве наших представителей нами были избраны три члена: товарищи Шафсин, Ферезовский и я. Подходим ближе и уже встречаем каких-то бундовцев, новоиспечённых коммунистов и одного из Народной партии, быстро превратившегося в ярого революционера. Председателем был бывший народоволец Павлов, старый борец ещё со времён «Народной Воли», о котором говорили, что он по происхождению еврей. Я лично питал к нему большое уважение.

Бывший бундовец выступает против нас с обвинением в том, что мы гражданская партия, не интернационалисты, ведём вполне сепаратистскую политику и пропаганду и поэтому нам не нужно быть представленными в ревкоме. Затем выступил тов. Шафсин, который раскритиковал бундовца, и был ряд речей за и против. С нашей стороны каждый товарищ несколько раз выходил выступать. Я говорил о положении еврейских масс в странах их рассеяния и в странах, где евреи живут кучно и в большом количестве. Что касается эмиграции, она проистекает из нашего ненормального развития и существования Земли Израиля, как точки концентрации еврейских широких масс, где они смогут начать новую национальную жизнь. Встреча длилась целый день, сопровождаясь горячими речами с обеих сторон. Члены-христиане очень внимательно слушали наши речи. Просто проглатывая каждое слово. Задавали нам открытые вопросы дружелюбным тоном. Вечером новая волна ложных обвинений еврейских коммунистов в наш адрес. А у председателя Павлова теперь кончилось терпение:

— Чего ты от них хочешь? Это трое преданных евреев-коммунистов, которые работают среди еврейских рабочих.

Обсуждение продолжилось на следующий день, но без энтузиазма. Лично меня вопрос очень мало интересовал. Харбин не находится на территории России, здесь ничего нельзя сделать, и решения не могли иметь никакого эффекта. Для меня было важно лишь то, что коммунисты-христиане лучше нас поняли и с большой симпатией отнеслись к нашим идеям.

Спустя некоторое время приехала китайская делегация в Москву, и ей понадобилась пара переводчиков, хорошо знавших и китайский и русский языки. И делегация пригласила поехать с ними двух наших товарищей Ферезовского и Плотника. Мы давно ждали такой возможности связаться с Москвой и с радостью разрешили двум коллегам поехать вместе с делегацией. По дороге Плотник заболел. В Челябинске он получил заражение крови. Его увезли в Москву. Затем в Москве состоялись заседания Коминтерна. Когда члены Коминтерна узнали о прибытии китайской делегации и состоянии тов. Плотника, они прервали заседание, поместили его в лучший госпиталь, пригласили лучших профессоров, сделали всё возможное, чтобы спасти его. Но все эти меры не помогли, и на третий день он умер, и Коминтерн устроил ему грандиозные похороны.

Товарищи Плотник и Ферезовский имели миссию и от нас, Поалей Циона. Во-первых, связать нас с ЦК Российского Поалей Циона, во-вторых, прислать нам все периодические издания и книги, которые они издают, и в-третьих, работать там над созданием еврейского рабочего банка в Израиле. При чём здесь банк трудящихся? А вот при чём.

За некоторое время до этого ко мне зашёл мой друг Ферезовский и рассказал, что к нему обратился богатый сибирский еврей из Иркутска по фамилии Дворкин, с тем, что он хочет отдать всё своё богатство, находящееся в России и Китае нашей партии — Поалей Цион.

Мы пригласили г-на Дворкина присоединиться к нам, и он рассказал нам: двенадцать лет назад он, молодой сионист-энтузиаст, уехал в Землю Израиля. Там он работал на различных тяжёлых работах. Он рыл колодцы, резал камни, жил в тяжелейших условиях в колониях, пока не стал охранником (при этом он показывает мне фотографию охранников в Земле Израиля, все на белых арабских лошадях, одеты в арабскую одежду, и среди компании я узнаю одного — нашего гостя). Они, охранники, жили как святые, отказывались от всех удовольствий, жили в неописуемой нищете, каждую ночь рискуя своей жизнью с единственной целью — защитить благополучие еврейских колонистов. Он прожил в Земле Израиля восемь лет, и всё это время его жизнь была ещё хуже, чем у китайских кули. Так жили все его товарищи-охранники. И помощи было ждать неоткуда. В конце концов он решил вернуться в Сибирь, накопить там крупную сумму денег, вернуться с этой суммой в Израиль и пожертвовать её еврейским рабочим, особенно охранникам. В 1913 году он вернулся в Сибирь и первое время работал на своего отца, богатого сибирского купца, а затем, когда Россия вступила в войну, стал работать на себя, совершенно самостоятельно. И ему это понравилось. Он заработал много денег, но не смог реализовать своё желание просто из-за того, что из-за войны он не мог поехать в Землю Израиля, и в то же время какой-то голос говорил ему — «не смей ехать теперь. Тебе нужно заработать больше денег сейчас, когда у тебя есть такая возможность. После этого ты сможешь покупать землю для стражников, строить им дома, обеспечивать их садами, полями». Его капитал рос и рос, пока он не стал военным миллионером. И он ждал, пока закончится война, и он сможет поехать в Израиль со своими капиталами. Но вместо этого пришла революция с гражданской войной, и большевики завладели его богатством, состоявшим из различных товаров, «для учёта», т.е. они сохранили товар. На данный момент всё записано на его имя, и он хочет передать это нашей партии, потому что, во-первых, это — легальная партия, с которой считается новая власть, и во-вторых, он близок нам — он тоже ученик Борохова и, если Израиль откроет еврейский рабочий банк, он бы хотел, чтобы сумма была использована для создания банка, который непременно будет носить имя Борохов-банк.

— Что за товар у Вас есть и где он? — спросил я его.

— Недалеко отсюда, в порту Владивостока у меня миллион пакетов чая. Каждая упаковка весит четверть фунта, что означает в общей сложности 250 тысяч фунтов чая. В Урге[71], недалеко от китайской границы, у меня есть целый склад кормов: корм для сибирских животных, который стоит гораздо дороже чая, а в Иркутске у меня десять вагонов фуража: разные виды кормов, масло, кофе, какао, бобы, рыба, икра и другое.

— Сколько может всё это стоить?

— Фиксированных цен нет из-за войны, революции и гражданской войны. Если посчитать по довоенным ценам, то стоимость товара теперь превышает полмиллиона американских долларов.

Я попросил его прийти на заседание ЦК, и он пришёл со всем готовым: принёс подробный отчёт по всем товарам. С документами органов, подтверждающими, что товар был у него принят «на учёт», и с юридическими бумагами, подтверждающими, что он передаёт весь товар партии Поалей Цион.

В целом господин Дворкин произвёл на нас хорошее впечатление. Вначале мы отправили делегацию во Владивосток, чтобы выяснить, есть ли чай в порту, а также провести переговоры с администрацией порта. В то же время мы получили письмо от делегации, что товар в том количестве, которое указал Дворкин, действительно находится здесь, в порту, что местный совет рад передать нам товар при условии, что мы заплатим около одной тысячи серебряных долларов за долгосрочное хранение. Не имея тысячи долларов для начала работы, мы обратились в американский ЦК Поалей Цион. Мы написали им, что рады были бы передать им всё дело, и что они должны прислать к нам коллегу, доброго друга Давида Пинского[72], который должен немедленно привезти деньги для оплаты порта Владивостока, а также должен потребовать все остальные товары как американский гражданин. Спустя некоторое время мы получили ответ из Нью-Йорка, что они рады прислать товарища Б. Цукермана[73] при условии, что мы вышлем ему на поездку тысячу долларов. Письмо настолько охладило нас, что мы даже не сочли нужным на него отвечать.

И именно тогда мы узнали, что китайская делегация ищет двух переводчиков, и согласились отправить с ними вышеупомянутых товарищей, зная, что у китайской политической делегации не возникнет проблем с прохождением различных фронтов Белой и Красной армий. С дороги и из Москвы мы получили два письма от нашей делегации. Больше мы от них писем не получали и больше о них ничего не слышали.

Прошло полгода и однажды я сижу в офисе помощи[74] пострадавшим от войны. Сначала входит молодой человек лет двадцати восьми, он представляется мне. Его фамилия была мне хорошо известна. Тем не менее я спрашиваю его, является ли он тем человеком, который занимает очень большую административную должность в Красном правительстве Сибири.

— Да, — отвечает он мне. — Это я, но наш разговор должен вестись только между мной и тобой, и никто не должен об этом знать.

И он мне говорит, что специально приехал из Читы, чтобы дать мне некоторую информацию о миссии Ферезовского в Москве. И объяснение его заключалось в том, что московское правительство очень хорошо относится к плану открытия еврейского трудового банка в Земле Израиля, но против него яростно борются еврейские коммунисты, и уже можно видеть, по тому как обстоят дела сейчас, что план вообще не сработает. Из-за своих симпатий к еврейским рабочим и нашим израильским устремлениям он пытался помочь Ферезовскому и его партии в их усилиях, но бывшие бундовцы и нынешние коммунисты стоят у него на пути на каждом шагу. Дошло до того, что ЧК перехватывает всю корреспонденцию от нас в Москву и из Москвы к нам, что тайная полиция знает каждый шаг Ферезовского, каждый город, который он посещает. Также, по указанию из Москвы в Чите задержан большой ящик поалей-сионистской литературы, и он советует нам применить другие средства для исполнения нашего плана. В частности, он посоветовал мне оставить всё дело московским коллегам. Они на месте лучше знают, как действовать.

Молодой человек произвёл на меня большое впечатление, и у меня не было причин ему не верить. Мы попрощались очень дружелюбно, и больше я его никогда не видел. И по сей день я уверен, что он был хорошим коммунистом и хорошим сионистом.

Через несколько лет, уже в Америке, я узнал, что Ферезовский нас предал. Он стал стопроцентным коммунистом, и правительство хорошо ему заплатило — он был назначен секретарём коммунистической молодёжной организации «Комсомол», что было одной из самых видных должностей в Советском Союзе.

И вот двадцать пять лет спустя после этого эпизода я могу рассказать, что случилось со всем товаром. Мне рассказали, что владивостокский чай вывезли чехословаки, когда они были во Владивостоке. Корма в Урге присвоил белогвардейский генерал, когда устраивал там погром, а что касается иркутского товара, то я не знаю, использовали его красные или белые. Скорее всего, белые.

И только когда я был в Израиле и встретился с коллегой из Москвы, только что прибывшим в страну, я узнал, какие шаги предпринимали московские соратники для реализации плана. Но это всё было напрасно. Мы не смогли проломить еврейскую стену.

Всё время, пока я был в Харбине, мне хотелось поехать в Россию, чтобы принять участие в работе моей партии, но мне так и не удалось этого сделать. А тут родилась моя дочь Тайбеле, и осуществить мой план поездки в Москву стало ещё сложнее. И однажды я узнаю, что недалеко от Харбина стоит советский поезд. И что там есть советский дипломат, которого я знал ещё в Америке, где он был пропагандистом ИРМ[75]. И мне захотелось поговорить с ним о своих делах. Во-первых, меня не так давно покинул мой брат Веня[76] — он уехал в Россию искать жену, которая год назад уехала из Москвы в Каменец-Подольск к родителям, чтобы родить ребёнка. В Москве был сильный голод и жуткий хаос, а в своём родном городе она надеялась найти хоть что-нибудь поесть. Прошло пару месяцев, а я ничего от него не услышал. Сказать, что поездка была опасной — не сказать ничего. Каждую секунду он видел смерть перед своими глазами, в борьбе между красными и белыми, между различными правительствами, которые возникали, как губки после дождя, и вели войны друг с другом. Тогда людей просто вытаскивали из поездов, отводили к стенке, раздевали донага и расстреливали. Я умолял его не ездить, но он всё же крайне неохотно отправился. И тогда я был уверен, что его убили. Тем не менее искра надежды всё же теплилась — а вдруг? Дипломат и его жена были хорошими друзьями с моим братом. Может быть, подумал я, они что-то о нем знают. Во-вторых, недавно я получил от ХИАС список лиц в России, которых разыскивают американские родственники и никак не могут узнать, живы ли они, и если да, то где они находятся. Нам в Харбине было невозможно найти этих родственников в России, поэтому я подумал, что он мне в этом очень поможет, сможет сделать это через свой дипломатический пост. Я решил пойти к нему по этому поводу.

Его поезд стоял в нескольких милях от Харбина, и я поехал туда. Я приезжаю. Вижу поезд с красной лентой, на которой золотыми буквами напечатано: «Дальневосточная Социалистическая Республика»[77]. Поезд окружён солдатами Красной армии с автоматами на плечах. Я подхожу к первому же и говорю ему, что хочу увидеть такого-то и такого-то человека. Он ведёт меня к другому солдату. Последний расспрашивает меня обо всех подробностях, а затем сразу ведёт меня к вагону и велит солдату немедленно меня впустить.

Захожу — это сидячий вагон. Большая группа юношей и девушек сидит за круглым столом, пьёт чай и ест. Я представляюсь и спрашиваю дипломата. Сначала меня тепло встречает молодая женщина и, прежде чем я успеваю её спросить, рассказывает, что познакомилась с моим братом в Иркутске и помогала ему в кампании по получению разрешения на выезд в Каменец-Подольский. А потом она знакомит меня со всеми остальными: это Ной Мышковский — старший брат Вени. Он представитель Поалей Цион Дальнего Востока. Все меня обнимают, приветствуют как «товарища». Оказывается, все, кроме одного, евреи, и я слышал о них, а они знают обо мне. И Грейди, познакомившая меня со всеми и состоявшая раньше в Поалей Цион, — известная в Сибири под своим именем — Маруся, и её брат несколько месяцев назад покинувший Сибирь по пути в Израиль. Две из присутствующих женщин долгое время находились в Америке и знают моих сестёр и многих моих друзей и коллег. Короче говоря, я стал желанным гостем для всех. Меня угощают шнапсом, чаем и печеньем, и мы прекрасно проводим время. Пока мы сидим в такой трогательной близости, входит дипломат. Мы приветствуем друг друга, и я объясняю ему, что мне нужно с ним увидеться по важному делу. Он уводит меня в другой вагон. Там я рассказываю ему о еврейских беженцах, о беженцах в Сибири, которых ищут американские родственники, чтобы организовать им поездку в Америку. В Сибири надо опубликовать об этом в газетах, добиться для них разрешения на выезд из России и отправить их либо во Владивосток, либо в Харбин в комитеты помощи беженцам. Мы с благодарностью покроем все эти расходы. Я не могу этого сделать сам, потому что не могу посылать ни писем, ни телеграмм в Сибирь, а он может нам в этом очень помочь своей дипломатической почтой, которую пропускают через границу.

Он обещает мне всё сделать, но он ничего не может сделать здесь. Я должен через две недели прибыть к нему в гостиницу во Владивосток с готовыми списками с полной информацией обо всех людях, которых мы ищем на Дальнем Востоке, и он обо всём позаботится.

В назначенное время я действительно приехал во Владивосток, передал ему всё, и он действительно сдержал слово. За следующие два месяца к нам в Харбин прибыло до трёхсот беженцев, стариков, женщин с детьми, мужья и родители которых находятся в Америке и которые разыскивали их последние три года. И прошло ещё несколько недель и всех отправили в Америку. Я на всю жизнь не забуду радость беженцев, которые получили визы вместе с паспортами и знали, что через несколько дней они отправятся через Тихий океан к своим близким и у них будет крыша над головой. И они будут жить одни в своих квартирах, а не в апартаментах комитетов…

Я закончу о поездке брата. В Сибири белые сняли его с поезда и арестовали. Он понимал, что так как он партийный, живым ему уже никогда оттуда не выбраться. И случилось с ним великое чудо: в тот день, когда его должны были поставить к стенке, красные напали и захватили город, а белые обратились в бегство. Его освободили и дали возможность продолжить своё путешествие. Чтобы у него не было никаких трудностей, он вступил в Красную Армию. После нечеловеческих страданий он прибыл в Каменец-Подольский, где узнал, что его молодая жена родила девочку — глухонемой. Это настолько его расстроило, что он взял ребёнка и поехал с ней в Москву к врачам-специалистам — надеясь, что ему удастся вылечить дочь. Но вскоре она умерла[78]. По дороге его повторно арестовали как дезертира, покинувшего фронт. И снова он стоял лицом к лицу со смертью. Но тут ему в голову пришла хорошая идея. Он попросил разрешения позвонить в Москву, в главное управление[79] всех профессиональных ассоциаций и позвать к телефону профессора Л. Вакса[80] (он уже умер, поэтому я могу назвать его имя). Он объяснил, в каком положении находится, и профессор тут же приказал вообще не трогать моего брата, пока он не приедет. Он действительно быстро приехал и поехал с моим уже освобождённым братом в Москву, где мой брат вскоре стал менеджером в «Интуристе». Он занимал эту должность двадцать лет, пока не был арестован незадолго до Второй мировой войны, и только после войны я узнал, что он умер[81] в тюрьме. Во время революции он был издателем английской ежедневной газеты «Moscow news» или «Russian daily» — не помню какой. Мой брат был ярым националистом, мечтал о Земле Израиля, но в то же время он был горячим сторонником Красной державы, с энтузиазмом работал и служил для неё, был в высшей степени честным человеком, и я понятия не имею, чем он провинился.

Я много обсуждал с дипломатом свою поездку в Россию. В то время еврейские рабочие из Томска пригласили меня туда на высокий пост. Я советовался с ним по этому поводу. Он отговаривал меня от поездки. И однажды, когда мы долго об этом говорили, он сказал мне:

— Ты можешь выбирать свою жизнь, но не имеешь никакого права рисковать жизнями жены и ребёнка…

Тогда я полностью отказался от идеи поехать в Россию.