Мой отец всю свою жизнь много читал и, если ему что-то очень нравилось, он любил читать это жене и детям. Я до сих пор помню, как мать звала нас в спальню с объявлением: дети приходите к отцу, он почитает: мы шли прямо к нему в спальню. Отец уже лежал в постели, завернувшись в тёплое одеяло и держа в руке книгу. Мы тихо входили, садились вокруг его кровати, и литературное образование начиналось. Он читал нам на идише «Чёрного мальчика» Динезона[30], «Идиш на Песах»[31] Шацкеса[32], «Ножик», «Иоселе-Соловей» и «Стемпеню» Шолом-Алейхема[33]. На русском языке он читал нам Гоголя[34], Пушкина[35], Лермонтова[36] и Фруга. Из всех книг наибольшее впечатление на меня произвела «Стемпеню» Шолом-Алейхема, хотя ещё мне очень понравился «Нос» Гоголя.

Когда мне было десять лет, я уже начал читать самостоятельно. Каждое воскресенье в базарный день приходил русский разносчик со всякими духовными и священными вещами: изображениями святых, иконами, статуэтками, фотографиями, а также сборниками русских светских рассказов и стихов. Моя мама давала мне каждое утро в школу три копейки, я не тратил их на перекусы, а копил все три. За неделю я собирал восемнадцать копеек и каждое воскресенье тратил деньги на буклеты, пока не собрал свою собственную библиотеку буклетов с рассказами. Книг на идише у меня не было, потому что не было таких книг на идише, которые бы подошли мальчику десяти-одиннадцати лет.

Через несколько лет я начал читать более серьёзные книги и периодику, как на идише, так и на русском языке. Особо я обращал внимание на русские издания на идише такие как старый «Рассвет»[37], «Восход», «Сион»[38], «День»[39], «Вестник русских евреев»[40] и «Еврейская библиотека»[41]. Позже я перешёл к «Дому друзей»[42], «Еврейской народной библиотеке»[43], и «Кол мевасеру»[44] (Голос глашатая). Так я познакомился с произведениями Шолом-Алейхема, Фруга, Бен-Ами[45], Равницкого[46] и других. В то время я уже прочитал «Дэниэля Деронду» Джорджа Элиота[47], а также произведения Фрэнцоза[48], Вассермана[49], а также книги Леванды[50].

Вообще мне нравилось читать книги еврейского содержания. А когда я перешёл к русской классике, меня очень раздражало, что, когда изображается еврейский типаж, он всегда негативный, по большей части карикатурный, и это сильно охладило мой энтузиазм по поводу создателей и продолжателей русской литературы.

Но наибольший интерес у меня вызывали книги, в которых описаны путешествия, народы и страны. Первым журналом, на который я подписался, был русский «Вокруг Света»[51], который распространялся по всему миру, и с огромным нетерпением я каждую неделю ждал его еженедельных выпусков и каждое первое число — ежемесячных выпусков. Журнал был специально посвящён репортажам о путешествиях и содержал необычайно красивые и яркие изображения всех стран всего мира. Книги я читал со святым упоением и не уставал целыми днями рассматривать иллюстрации.

Ещё я каждый день с большим удовольствием читал русскую газету «Новости»[52], которую мой отец получал из Петербурга. В то время в России еврейские газеты ещё не издавались.

Помню также, что у нас дома были две рукописи, переплетённые как книги, и обе рукописи были на идише, одна, с чудесным почерком, — роман о еврейской жизни в Новогрудке — была написана новогрудским нотариусом Иоселевским[53] — отцом моего дяди. В рукописи должно быть было страниц триста. Вторая рукопись — жемчужным почерком Менделе[54] «Сплетня». Я играл с этими книгами и подражал их почерку. Я их часто читал, только не очень хорошо понимал. И ещё меньше понимал ценность культурно-исторического значения рукописей. Только когда я узнал, что обе книги сгорели во время великого пожара, уничтожившего наш штетл, я очень разозлился.

Дома мы говорили на идише, хотя и называли этот язык жаргоном. Мы никогда не стыдились своего идиша и никогда не гордились знанием русского языка. В нашем доме оба языка были равноправными. Для моего отца русский язык был языком средств к существованию. Официальные документы он писал на русском языке, защищал своих клиентов на русском языке, и подавляющее большинство его клиентов были белорусами. Но когда он попадал в домашнюю атмосферу, он никогда не говорил с нами по-русски, а всегда на идише. Также и в чтении в нашем доме были приемлемы оба языка. Идиш в то время был очень беден, идишская литература ещё беднее и, если мы хотели прочитать научную книгу по серьёзному вопросу, нам приходилось использовать русский язык и русскую литературу. И именно поэтому я обнаружил, что читаю на русском гораздо больше, чем на идише. На немецком я перечитал в начале несколько книг и все, больше не читал. С Гёте[55], Гейне[56] и другими немецкими писателями я познакомился по переводам на русский язык.