Несколько лет назад, когда я утратил энтузиазм по поводу еврейского социалистического территориализма, некоторые из моих бывших коллег прошли через то же самое, вышли из партии и присоединились к движению «Поалей Цион». Первый пример показал Эйб Гольдберг, затем Барух Цукерман, а затем доктор Сыркин. Пока я был в Нью-Йорке, ко мне пришёл Цукерман с предложением присоединиться к партии «Поалей Цион». Я вообще не принял это предложение. Я просто не мог расстаться с движением, которым был так увлечён и которому отдал свои лучшие годы. После территориалистского эксперимента с еврейской иммиграцией в Техас, на который я возлагал большие надежды, и который провалился, я потерял связь с партией социалистов-территориалистов, хотя и работал в её журнале. И всё больше я убеждался, что единственным решением еврейского вопроса является земля Израиля. Революция в Турции оказала на меня очень сильное влияние.
В 1915 году доктор Сыркин приехал в Сан-Франциско, чтобы прочитать лекции и посетить Всемирную выставку. Он нанёс мне визит. Весь вечер, который мы провели вместе, он проговорил со мной и убеждал меня вступить в партию «Поалей Цион». Я объяснял ему, что я лейбористский сионист, но что мешает мне присоединиться к ним, так это то, что они не вполне социалисты, они либералы, демократы, но не социалисты. Тем не менее я пообещал ему, что подумаю об этом серьёзно. В это время в Сан-Франциско была основана сионистская группа «Поалей Циона». Самым активным в ней был мой друг Мушкин. Мушкин давно согласился со мной стать участником группы. Я присоединился к группе в надежде, что мы захотим привнести в неё социалистически-сионистский дух. В это время в Сан-Франциско приехал Зрубавель[260], о котором я так много слышал. Мои коллеги сразу представили меня ему. Он произвёл на меня очень хорошее впечатление. В нем я увидел настоящего рабочего сиониста, истинного социалистического сиониста. Я посещал все его лекции, которые меня просто очаровали. И я согласился с Ребеккой, что нам следует пригласить его на ужин. Он с радостью принял приглашение. Мы пригласили ещё наших друзей и провели день очень интересно. Он рассказал нам о жизни еврейских рабочих в Земле Израиля, об их борьбе, планах, страданиях и невзгодах. Он также рассказал нам о больших разрушениях в еврейской жизни в Земле Израиля из-за антиеврейской политики Турции в Земле Израиля. И как он сбежал оттуда небритый и растрёпанный. И всё это было для нас так ново, так интересно, что мы просто глотали каждое его слово. И слушатели были в восторге. Я также посещал его лекции в Лос-Анджелесе. Темы касались еврейской национал-социалистической борьбы и рассматривали Землю Израиля как место еврейской иммиграции, коллективизации и концентрации. Он также рассказывал о еврейской литературе и её представителях. Все лекции посещались хорошо, докладчик имел огромный успех, и Зрубавель стал самым популярным оратором в Калифорнии.
У меня было много работы вне партии. Такой пустячок — Первая мировая война. Кроме того, в Сан-Франциско прибыло множество еврейских беженцев из России, и я много времени посвятил работе по оказанию помощи евреям в России и Польше. И именно здесь я с огромным энтузиазмом воспринял идею создания еврейского конгресса, который должен был бы заняться решением вопросов еврейских требований на послевоенный период, таких как отмена беззакония по отношению к евреям в Восточной Европе, требование равных гражданских и национальных прав, а также требование передачи Земли Израиля евреям. Вопрос о создании такого конгресса почти полностью поглотил меня.
Зрубавель (без бороды) рядом с Вейнером
Мною была проделана обширная и разветвлённая работа. Рабочие круги, выступавшие против, также имели успех. Тем не менее представитель Рабочего круга, мой дорогой друг Гарри Каблик, присоединился к движению и отдался работе телом и душой. Местные деятели немедленно присоединились к движению. К движению были также привлечены представители немецких, испанских и португальских евреев. Ото Ирвинг Вайз, брат нашего доктора Стивена Вайза[261], рабби Ньето[262], банкир Хельман и другие. Что интересно, мне пришлось много работать с обществом, с евреями, чтобы заставить их принять наши требования. Они могли понять еврейский вопрос только с религиозной точки зрения.
Мы созвали большой массовый митинг с нашими и «их» ораторами, и все их ораторы предъявили требование религиозной свободы. Тогда выступил я и объяснил, что ни в России, ни в Польше, ни в Румынии у нас нет никаких помех нашей еврейской религиозной жизни. Но законы этих стран относят нас к низшей расе. Тамошние евреи страдают от «законов о выезде». Нам не разрешают передвигаться туда, куда мы хотим, нам не разрешают заниматься многими профессиями и ремёслами, нам не разрешают даже получать общее образование, нам не разрешают устраиваться на работу, нам не разрешают иметь кусок земли для обработки. И даже мешают нам делать то, что нам разрешено…
Более длительные дебаты развернулись на первом заседании Комитета выборных представителей различных еврейских организаций Конгресса, проходившем в доме Отто Ирвинга Вайза. Я произнёс длинную речь, объясняя им положение евреев в Восточной Европе, и представил требования национальных прав в Земле Израиля. Затем наша программа была объявлена и принята.
Мы провели мощную пропаганду и агитацию как устно, так и письменно и, наконец, назначили день выборов. Из пяти отобранных должны были выбрать троих делегатов на Еврейский конгресс. Отто Ирвинг Вайз, доктор Мартин Мейер, банкир Хиллман, Гарри Каблик и я участвовали в голосовании.
В результате были избраны трое лучших, они получили более одиннадцати сотен голосов, я получил около восьмисот, а Каблик вдвое меньше. Что касается меня, то я был очень доволен выборами. Во-первых, я получил гораздо больше голосов, чем ожидал, а во-вторых, я проделал такую колоссальную всенародную работу. Меня очень беспокоило одно: я вынашивал идею основания национально-радикальной школы в Сан-Франциско. Я уже окружил себя приличной группой людей. Мы перепечатали и распространили тысячу экземпляров моего лос-анджелесского обращения. Мы много работали для этого. Но мы столкнулись с таким скептицизмом и презрением со стороны всех слоёв еврейского населения Сан-Франциско, что сдались и отказались от этой работы.
В Сан-Франциско я впервые оказался рядом со «старыми» евреями — правнуками бывших евреев Испании и Португалии, а также Германии. И здесь действительно встретились два отдельных мира. Они с одной стороны, а Каблик и я, с другой стороны. Мы не только говорили на разных языках, мы были совершенно разными психологически, у нас были разные представления о еврейском народе, который они признавали не как нацию, а как религиозную группу.
В рамках подготовки к выборам в Еврейский конгресс. Справа два кандидата от Сан-Франциско и Гарри Каблик
Конечно, при таком взгляде не было ни еврейских надежд, ни еврейских стремлений, ни еврейских идеалов. Вообще, о нас, приехавших из России, Польши, Галиции, у них сложилось странное представление, как о каких-то странных, необразованных скотах. Тогда я часто встречал их в своей работе с призывниками, с евреями — жертвами войны, при работе для Еврейского конгресса. Не могу отрицать, они были очень милы и внимательны ко мне, но мы всё равно постоянно спорили. Я рассказывал им о еврейском творческом духе последних нескольких лет, о еврейских партиях в России и Польше, о еврейских социалистах, которые принимают еврейскую национальную программу, о том, как сионисты в России работают ради сионистского идеала, о развитии еврейской литературы и прессы, о нашей интеллигенции в России и Польше.
Для них всё это было больше, чем чудо. Когда доктор Сыркин был в Сан-Франциско, я познакомил их с ним. Они посещали его лекции и были очень впечатлены его интеллектом. В то время фотография Ицхака-Айзика была напечатана на первой полосе «Космополитен» с комментарием, что он самый умный еврей в Америке. Однажды в разговоре меня спрашивают, знаю ли я его. Я сказал им, что недавно получил от него письмо, в котором говорилось, что он приезжает в Сан-Франциско, чтобы посмотреть выставку. И он просит меня забронировать ему номер в отеле. Они тут же заказали эту комнату по телефону и попросили меня представить его им. Я им обещал. И когда приехал Ицхак-Айзик, я собрал их вместе. Они приходили на его лекции, которые мы организовали. Они просто влюбились в него. И оба раввина немецкого и испанского храмов пригласили его выступить, Ицхак-Айзик принял приглашение. За ним приехал доктор Житловский, и я познакомил их и с ним. Они посетили две его лекции: «Еврей и человек», а также лекцию на философскую тему. Профессор Мейер отзывался о Житловском с раздражением. Для них это было открытием: русский еврей с таким высоким уровнем интеллекта. Благодаря представителям еврейского духа российские евреи приобрели в Сан-Франциско большой авторитет.
Однажды я провёл целый вечер с профессором Мейером. Мы говорили о евреях Восточной Европы, которые его очень интересовали. (Помимо того, что он был раввином, он также был профессором семитских языков в Университете Беркли). В ходе разговора он сказал мне, что очень благодарен мне за предоставленную ему возможность познакомиться с лучшими представителями наших евреев. Он понятия не имел, что мы обладаем такой интеллигенцией. Будучи президентом Еврейской благотворительной организации в Сан-Франциско в течение многих лет, он не мог представить себе восточных евреев иначе, чем евреями, которые приходят просить о помощи: еврейскими торговцами, мелкими лавочниками, сапожниками, еврейскими приезжими, которые просят деньги на билет. И он не особо о них думал. Но он не знал, что здесь были и другие евреи. А теперь он совершенно изменил своё мнение о наших евреях, теперь он убеждён, что мы обладаем настолько высоким интеллектом, что им, американским евреям, есть чему у нас поучиться.
Были у нас и странные гости: госпожа Коллонтай[263] и Карл Либкнехт[264]. Я пошёл послушать их обоих. Они оба говорили о войне и оба предсказывали революцию в Европе, которая перевернёт всё общество с ног на голову. Коллонтай говорила с большим энтузиазмом и увлекала за собой аудиторию. Либкнехт выступил перед немецкой аудиторией. Он произнёс упрекающую речь — почему американские немцы такие жадные, думают только о еде и питье, а не о социальных вопросах. Его немцы выслушали его укоры и снова отправились есть и пить.
Лично мне больше других понравилась речь доктора Сыркина. Она оказалась пророческой. Его слова и сегодня звучат в моей голове: «Это не борьба прошлых лет, это революция. Рабочие с фронтов войны не отдадут оружие, которое они держат в руках, правителям, угнетателям, эксплуататорам, но будут сражаться против них тем же оружием и возвестят новую жизнь свободы, равенства и братства». Я никогда не слышал, от него такой энергичной, возвышенной и пророческой речи.
Профессор Исаак Аронович Гурвич