Будучи в Сан-Франциско, я часто слышал о ней[252]. Люди поминали её с похвалой и восхищением. Особенно хвалили её мой хороший друг — молодой поэт Афримсон и Маня Семёнова. Первый отзывался о ней как о талантливой поэтессе, а вторая как об умной и интересной личности. Мне сказали, что она часто приходит к Йехоашу[253], что она для него желанный гость, и что Йехоаш очень высокого мнения о ней. Я хотел с ней познакомиться. Но только она — в Денвере, а я — в Сан-Франциско.
В начале 1914 года мы встретились, и наша первая встреча была забавна. Я выступал с докладом о поэте Давиде Эдельштадте[254]. Я не считал его выдающимся поэтом, и моя лекция была критической. Она проходила перед бранчем рабочего кружка в Сан-Франциско. Пришло также много людей, не являющихся членами. Лекция собрала всю еврейскую интеллигенцию Сан-Франциско. После лекции и обсуждений ко мне подходит Афримсон с молодой девушкой и знакомит нас. Мы сразу вышли из зала, и она рассказала мне, что много слышала обо мне в Денвере, а также читала мои статьи и рассказы. В её родном штетле Лашевичах у неё был учитель русского языка с такой же фамилией Мышковский, она вообразила, что я её бывший учитель. А когда она узнала, что я работал учителем в России, у неё не осталось в этом сомнений. И у неё возникло желание встретиться со своим бывшим учителем. И теперь она специально приехала сюда, а когда пришла на лекцию, то с сожалением обнаружила, что я не её прежний учитель (через годы мы узнали, что её бывшего учителя звали Лев Мышковский и он стал комиссаром народного образования в Белорусской Советской Республике).
Ребекка Гален (1916)
Мы пошли в кафетерий и провели там несколько часов. Мы разговаривали друг с другом. Она знала моего двоюродного дядю Израиля Мышковского, старосту штетла, из Лашевичей, и дружила с его младшей дочерью. Я рассказал ей, что приписан к призывному участку Лашевичей и был там несколько раз. Первый раз, когда меня призвали в армию, и дважды я приезжал за паспортом.
Мы подружились с первой встречи. Я проводил её домой и пообещал быть у неё через несколько дней. Она жила с Мартинами. Он был известным анархистом, рабочим лидером. Поскольку он был очень умён и хорошо разбирался в скандинавской литературе, он часто переводил статьи и рассказы со скандинавских языков на английский. Ну, он был швед, христианин. Его жена была еврейкой, очень симпатичным человеком. Он много пил, почти всегда был пьян, и я никогда не мог понять, как тихая, сдержанная, высокоморальная миссис Мартин может быть с ним. А ведь именно в этом доме я познакомился с прогрессивным нееврейским Сан-Франциско: с Томом Муни[255] и его женой Роббинс, с прогрессивными представителями рабочего движения и профсоюзов.
Мои визиты к Ребекке становились всё более частыми, пока мы не начали встречаться почти каждый день и вскоре решили пожениться.
Тогда, как это было почти всегда, мой заработок был совсем невелик. Я получал небольшую зарплату в качестве секретаря отделения Еврейского центрального комитета в Сан-Франциско, организации помощи евреям в России во время Первой мировой войны, а также получал кое-что за писательскую деятельность. Вместе это было очень мало для нас двоих.
Я пошёл в большую прачечную и предложил свои услуги. Они рекомендовали мне завести собственную клиентуру, арендовать повозку с лошадьми и работать на них.
У меня был большой круг друзей в Сан-Франциско, и очень быстро многие люди стали приносить мне грязное белье и просить принести его выстиранным и чистым. Я получал от компании треть того, что они брали за стирку. Помню, в первую неделю я принёс домой всего три доллара, а во вторую — около шести. Но вскоре я уже зарабатывал двенадцать — пятнадцать долларов, а часто и больше. Работа меня не сильно утомляла, и я мог сохранять своё «место» и при этом немного писать.
Моя свадьба в Сан-Франциско не состоялась. Многие из моих близких друзей были недовольны тем, что я поменял свой образ жизни, и стал проводить меньше времени с ними. Особенно был против моего брака профессор Йехоаш, который был очень расстроен потерей моей с Ребеккой компании. Он устроил публичный вечер в Эллис-холле, чтобы пожаловаться на нас. Конечно, мы туда не пошли. Но и без нас вечер состоялся. Нам сказали, что он прочитал по мне и Ребекке сильную «поминальную речь».
— Были такие весёлые люди, интересные люди, люди цветущего возраста, и вдруг они внезапно умерли. Потеря ужасна. Нет больше Мышковского, нет больше Ребекки. Они утонули в своих мелкобуржуазных интересах, и заменить их некому. Их места среди нас навсегда останутся пустыми…
Некролог не произвёл на меня никакого впечатления, но Ребекка очень рассердилась и решила ему отомстить. Она пригласила его на воскресный ужин. Он пришёл. Но за обедом она проявила ко мне столько любви и нежности, что он не выдержал и покинул нас посреди трапезы.
Но наша дружба не прервалась. И через несколько лет, когда я был в Маньчжурии, а он во Владивостоке, я спас ему жизнь. Но об этом позже.
Что интересно, Ребекка никогда не говорила мне, что она писательница. И однажды, больше чем через год после того, как мы стали жить вместе, я сказал ей, что Афримсон говорил мне, что она пишет, и мне хотелось бы посмотреть, что именно. Она достала со своей большой книжной полки целую книгу своих написанных стихов и протянула мне, ничего не сказав. Я взглянул на книгу. Честно говоря, песни не произвели на меня такого впечатления, как на Афримсона. Хотя я сразу заметил её талант, её образность, её красивый язык и выражения, её лиризм и её богатые чувства, но она была слаба в технике, просто не знала о ней.
И я сказал ей всё это. Она была очень благодарна за мою искреннюю критику и просила научить её законам стихосложения. Я с радостью принялся за эту работу. Я научил её размеру, слогам, ударениям, хорею, ямбу, дактилю и другим стихотворным размерам и звукам; я читал с ней много стихов наших еврейских великих поэтов и великих поэтов из России и Германии, и мы мерили и проверяли стихи по теории стихосложения. Она была очень талантлива и вскоре знала «науку» лучше, чем я. И она начала перерабатывать свои предыдущие песни и сочинять новые. Я отправил два её стихотворения в «Прогресс» — лос-анджелесскую газету, которую издавала Дженни Эйбель, а редактировал покойный поэт Лунар. Она тут же получила от него восторженное письмо с просьбой прислать ему как можно больше её песен. Ещё я послал её рассказ «Милосердная сестра» в «Фрайя арбайтер штимме», и он тоже был немедленно напечатан.
Ребекка была вне себя от радости. Но она держала это счастье в себе и не поделилась им даже со мной. Вообще она никому не рассказывала, что пишет, никому не читала своих стихов и рассказов и раздражалась, когда я предлагал ей показать другим её стихи и рассказы. Сама она никогда бы не подумала об этом. И удивительно — на протяжении всей её жизни, даже когда её стихи печатались почти во всех газетах и журналах, даже когда вышла её замечательная книга «Тайбеле» («Голубка») — первый сборник её детских песен, и вся еврейская пресса не только в Америке, но и в Польше, Румынии, Аргентине, в Париже и Лондоне восторженно отзывалась о книге, она всё ещё не считала себя хорошей поэтессой. Не принимая во внимание тот факт, что в Варшаве уже издали буклет с её песнями для еврейских школ, что её песни читались по радио, пелись во всех еврейских школах, исполнялись на различных школьных мероприятиях, все, кто печатал свои стихи в еврейской прессе, были поэтами, но не она…
Она так и не преодолела этого и никогда не гордилась, даже когда её включили в антологию еврейских писателей и когда её песни для детей вошли в учебники еврейских школ. С семнадцати лет она болела туберкулёзом. Она ужасно страдала от этой болезни. До того как мы поженились, она уже побывала в нескольких санаториях и, что примечательно, ни мне, ни нашим знакомым, ни нашим друзьям она никогда не говорила о своём здоровье и о санаториях, вела себя так, как будто она здорова. Она очень злилась, если кто-нибудь указывал, что для неё что-то слишком сложно, потому что она слишком слабая.
Помню. Однажды посреди ночи у неё случился инсульт. Она никого не разбудила и никому об этом не рассказала. Посреди ночи я узнал об этом и спросил её, почему она меня не разбудила.
«Ты так крепко спал, что у меня не хватило духу тебя разбудить», — ответила она.
У неё была необычайно сильная жажда жизни. Она всегда строила планы пойти в театр, на мероприятие, на лекцию, навестить друзей и знакомых, сходить на банкет, посетить ярмарку или концерт, и самое трагичное то, что ей почти никогда не удавалось эти планы осуществить.
А из-за моей общественной работы я редко бывал дома по вечерам, и ей всегда приходилось оставаться дома одной…
И когда я поздно вечером приходил домой, то находил её весёлой, расслабленной, с улыбкой и с глубоким интересом выслушивавшей мой отчёт о вечере…
Она была исключительно лёгким человеком. За двадцать один год, что мы были вместе, она ни разу не говорила со мной о себе, ни разу не пожаловалась, хотя мы пережили много трудных времён и она много страдала. Даже когда наша девочка Тайбеле умерла, и она страдала в высшей степени так, что не оправилась от страшного удара до самой своей смерти десять лет спустя, она никому не жаловалась и никому не рассказывала о своих сверхчеловеческих страданиях. Со мной это было как соглашение о том, чтобы никогда об этом не говорить…
Она была исключительно умна и дальновидна. Я всегда восхищался её мудростью и дальновидностью в жизни. И удивительно, её предсказания всегда сбывались.
По её словам, больше всего на неё повлияли её песни. Она всегда работала над ними, даже когда ей было совсем плохо. Она даже серьёзно работала над теми своими стихами, которые были уже давно напечатаны, сотни раз перечитывая и исправляя их. Ещё больше она работала над собой. Мировая поэзия была интересом всей её жизни. Она читала на четырёх языках — идише, иврите, русском и английском. На этих языках она читала почти все, что выпускалось в области поэзии, но благодаря переводам на английский язык познакомилась с поэзией арабов, персов, китайцев, японцев, индийцев и многих других. её очень интересовала детская литература разных народов. Стихи, которые ей нравились больше всего, она учила наизусть. Она жила в мире поэзии.
В целом, она была самым прекрасным и добрым человеком, которого я встречал в своей жизни.