Хоть я и родился в Копыле, но до сих пор считаю своим родным городом Мир, так как мои родители переехали со мной из Копыля, когда мне было полтора года. Хотя Копыль с тех лет так и остался мне совершенно неизвестен, в Мире я провёл всё своё детство, пока мне не исполнилось семнадцать лет. Все мои воспоминания о детстве и первых годах моей юности связаны с городом Миром, который и по сей день близок моему сердцу. Я помню свой город таким, каким он выглядел шестьдесят лет назад, то есть таким, каким он был, когда мне было шесть или семь лет.
Я хорошо помню главные улицы: Виленскую, Жуховичскую и Мирскую. Я также помню синагогальный двор с холодной синагогой, Бейт-Мидраш[0] и другие маленькие школы и училища и все переулки, идущие от синагогального двора и немного дальше до нового города, где наша городская беднота жила в неописуемых лишениях. Я помню также части города Подол и Юрздике, а также улицы, где жили городские мещане и татары, которых мы называли, по выражению из Пятикнижия, кедаримами[1]. В частности, я хорошо помню нашу крепость, которая в былые времена защищала наш город от нападений иностранных захватчиков. Наполеон разрушил всё вокруг этого военного замка во время своего похода на Москву, и с тех пор от него остались только руины. Но время от времени в нем жили графы и дворяне, которым принадлежал наш городок. Замок представлял собой настоящую крепость, приспособленную для войн Средневековья. Большая крепостная стена с очень толстыми стенами, высотой три или четыре метра, с башнями со всех сторон, построенная широкой рукой и стратегической головой.
Внизу, как говорили, идёт подземная дорога, по которой можно доехать на карете, запряжённой четвёркой лошадей, до Несвижа, лежащего в двадцати восьми вёрстах от нашего города. Вокруг крепости тянулись тенистые холмы, а чуть дальше текла наша река — Миранка. В замок мы, дети, приходили каждую субботу после ужина погулять. Мы заходили внутрь, бродили по огромным разрушенным залам, карабкались по этажам, шли по широким длинным коридорам, поднимались по «головокружительной лестнице», а затем взбирались наверх по разрушенным стенам, хотя это было очень рискованно. О руинах дети рассказывали друг другу разные истории о «нехороших парнях», которые каждую ночь проводят там свои оргии, о прекрасных ведьмах, о том, как они там соблазняют невинных мужчин и о том какое горе выпадает тому, кто попадётся в их лапы. Они играют с ним, целуют и держат его, пока он не умрёт у них на руках. И с большим страхом дети рассказывали, как недавно они поймали охранника и в ту же ночь он умер на руках прекрасных девушек из руин. Мы никогда не ходили там в одиночку, а всегда группами, чтобы ведьмы не имели над нами никакой власти.
Примерно в полумиле от города находился двор князей, которым принадлежал город. В моё время городским священником был старый поляк Фусиато. Он жил там со своим большим домашним хозяйством и десятками слуг. Затем этот двор перешёл к новому владельцу города — князю Святополку Мирскому. Этот двор был для нас, детей, очень странным и даже, враждебным царством. Мы боялись туда ходить, потому что, во-первых, боялись смотрителя (охранника), который любил, чтобы мы снимали шапки, во-вторых, мы боялись его больших собак. В городе ходили слухи, что у входа во двор стоит страшный волк с оскаленными зубами и, как только он увидит кого-нибудь вошедшего во двор, набрасывается на него и разрывает на части…
На другом конце села, по дороге к «кедаримовским могилкам» (татарскому кладбищу), находился ещё один княжеский двор. Он долго пустовал, а теперь городской судья там, во втором дворе, вершил «правосудие».
Когда мне было шестнадцать лет, я имел «привилегию» работать у него неофициальным секретарём, потому что, как еврей, я не имел права занимать столь высокую правительственную должность. Штетл, как мы его называли, принадлежал Минской губернии. Недалеко от нас находился наш районный город Новогрудок, а в пятнадцати милях от города находилась железнодорожная станция Городея, или Гарадзея, как мы её называли. В городе проживало пять тысяч человек, большинство из которых были евреи. Евреи в основном занимали центр города с рынком, но были распределены и в других частях города, хотя и не в таком плотном количестве, как в центре. Пятитысячное население делилось на три расы: семитскую — евреи, европеоидную — белорусов и монгольскую — татары. Но не все имели равные права. Татары имели много привилегий. Они имели права «благородных» (дворянства), тогда как белорусы имели права мещан, а мы, евреи, не имели никаких прав вообще. Нас только терпели. По вероисповеданию население также делилось на три отдельные группы: татары были магометанами, белорусы были православными, а евреи, естественно верили в Тору Моисееву. В то время существовало три отдельных мира, которые не имели почти ничего общего, если не считать того, что они поддерживали торговые отношения между собой. Самой оживлённой частью города была рыночная площадь. Здесь были красивейшие здания, здесь были два монастыря, здесь жили самые богатые евреи, здесь были все лавки и магазины, а по ночам рынок освещался керосиновыми фонарями.
В еврейских районах улицы были заасфальтированы. Однако это не мешало тому, что весной и осенью листьев было так много, что пройти по улицам было невозможно.
Среди самых красивых зданий города были два монастыря и холодная синагога, в которой зимой не молились, потому что она не отапливалась. Также Бейт-Мидраш во дворе синагоги, здания русской начальной школы и католической шестилетней учебной школы, а также дома Каменецких и Левиных. Самым интересным зданием в городе была синагога. Снаружи она производила величественное впечатление огромного здания с высокими и низкими крышами. Окна были высокие и широкие, необычайно красиво украшенные разноцветными стёклами. Над окнами были широкие резные карнизы. Во дворе синагоги с одной стороны располагалась доска для омовения покойных, а с противоположной стороны помещалась шкатулка со старыми порванными книгами. Всё это — внешний вид и лоск — производило на меня, как и на всех еврейских детей, сильное впечатление, от которого я до сих пор пытаюсь освободиться.
Как только вы входили в синагогу, вас охватывало святое религиозное чувство. Одного взгляда на необычайно высокий и чудесно вырезанный Ковчег Завета, Биму[2] и на резьбу на двери, ведущей в синагогу, было достаточно, чтобы их запомнили навсегда. Картины и резьба на стенах снизу доверху — в то время они полностью захватывали моё воображение: картинки из Танаха[3], изображения животных, различных птиц, рыб, даже слона, все в свою натуральную величину. Существовали также различные библейские и фантастические изображения Левиафана, называемого Шур-Хебр, огнедышащего змея.
Теперь я могу сказать правду, что ещё мальчиком, я всё время смотрел на эти картинки и не мог от них оторваться… Очень долгое время они питали моё юношеское воображение. (Мой соотечественник — покойный художник и писатель Гецель Чарни — в своём воспоминании о сгоревшей Мирской синагоге очень талантливо описал эту историческую синагогу, ныне разрушенную, как и тысячи других синагог).
Недалеко от синагогального двора находилась всемирно известная Мирская иешива[4], основанная в 1817 году нашим тогдашним раввином, Ха-Гаоном Давидом Эйзенштадтом. Первым Рош-иешивой стал его сын раввин Моше Абрахам[5]. В моё время главой иешивы был раввин Хаим Лейб[6], племянник Моше Абрахама. Я до сих пор очень хорошо помню раввина Хаима Лейба. Он был самым уважаемым и видным евреем в городе. Я его инстинктивно опасался, так как мои родители не были набожными, не имели кошерной кухни, и я всегда боялся, как бы он не проклял нас как «святой». И в городе, и в окрестностях на него обращали гораздо большее внимание, чем на нашего раввина Липеля, который тоже имел репутацию в тогдашней Белоруссии. Раввин Хаим Лейб не вмешивался в дела штетла, и полностью посвятил себя управлению иешивой. Он был евреем не этого мира, а совсем другого мира, мира более высокого, благородного и нравственного. Он парил в небесах и двигался только в мире высшей еврейской морали. Он не уходил в себя, и большую часть времени проводил с мальчиками иешивы, которых всегда было у него немало. Они приезжали со всех концов мира: из России, Польши, Галиции, Австрии и даже из Сибири, Африки и Америки.
Иешива представляла собой величественное здание с окнами на все стороны. Внутри было полно скамеек и трибун, на которых были открытые сиденья, а из здания иешивы всегда было слышно пение молодых учеников иешивы. Они звучали победоносно и по мелодии и звуку люди могли узнать, кто откуда приехал, из Литвы или Польши, или из Украины, или с Кавказа. Различной была и одежда мальчиков иешивы, длинные капоты[7] галичан смешивались с короткими куртками литовских и других мальчиков иешивы. Летним днём было чрезвычайно интересно прогуляться по аллеям Мира. Все окна иешивы и частных домов, где пели мальчики иешивы, были открыты, и по всему городу их песни были слышны до самого неба. Складывалось впечатление, что весь этот маленький городок учится и побеждает.
Мальчиков иешивы никогда не называли по именам, а называли по городу, из которого они родом: слонимчанин или волковычанин, краковчанин, люблянин, кобринчанин и так далее.
Но если шестьдесят лет назад еврейская жизнь была погружена в средневековье частично, то наши соседи, татары и белорусы, всё ещё застряли в глубоком средневековье. Редко татарин мог прочитать или понять язык своего Корана или написать что-нибудь на своём языке. Ещё реже белорусская женщина умела читать или писать. Но все «наши» жители Мира могли молиться и понимать Псалмы. Даже женщины могли заглянуть в книгу переводов на иврит и посмеяться над возвышенными мыслями и красивыми историями. В нашем городе уже были еврейские учителя, врачи, аптекарь, два юриста. Часть нашей молодёжи посвятила себя чтению светских книг. Из тех времён я помню братьев Зельдовичей, которые самостоятельно учились не только русскому и немецкому, но и английскому языку. Я помню еврейских студентов Якоба Халферна, Соломона и Фаддея Левиных, Шмуэля Ледера, профессора мнемоники Файнштейна и учёнейшую Веру Левину, подругу А. Лесина[8] в его минский период. Продвинутые русские интеллигенты вроде учителя, судьи и священников получали больше удовольствия от общения с интеллигентными евреями, чем со своими единоверцами.
У нас в штетле уже была библиотека, состоявшая из большого набора книг на русском, идише и иврите, сначала в доме Шаи Розовского, а затем в доме Исаака Шварца. Помимо библиотеки, в нашем городке была девушка по имени мисс Федер, которая выписывала еврейские книги, романы, буклеты с рассказами и давала их напрокат своим постоянным клиентам. Потом, когда стали появляться еврейские литературные сборники, она скупала их и давала читать напрокат. Так она распространяла свет и знания в нашем городке.
Также к нам домой приходили русские газеты и журналы, у моего отца была прекрасная библиотека русской классики и переводов европейской литературы.
Тем не менее я должен добавить, что читателей книг на русском, идише и иврите в моем штетле в то время было немного, около сорока — пятидесяти человек. Читали в основном женщины, и их любимыми книгами были «интереснейшие» романы Шомера[9]. В общем, прославлялась еврейская жизнь, в которой мы находились в то время. Подавляющее большинство еврейского населения было очень набожным, и все жили по старым еврейским традициям.
У нас в штетле евреи ценились не по богатству, а по учёности. «Богатство» человека отошло на второе место.
Синагога была основным местом, где евреи говорили о политике, о том, что хорошо и что плохо для евреев. В таких разговорах жители прислушивались к мнению «учёных евреев», особенно тех, кто знал русский язык.
В нашем районе евреи женились, рожали и отдавали своих детей обучаться частным учителям, а те, кто жил рядом, в городскую Талмуд-Тору[10]. Многие хорошие учащиеся стали руководителями иешив. Уже этим они много выигрывали в глазах остальных.
Экономическое положение евреев штетла было ужасным. Почти восемьдесят процентов еврейского населения не имела достаточного количества хлеба. Христиане заставляли их заниматься сельским хозяйством, но евреи не соглашались на это. Правительство отняло все источники дохода у евреев, и я до сих пор не могу понять, как бедные евреи просто не умерли с голода. У нас были только шинкари, несколько богатых лавочников, несколько ростовщиков, лесные торговцы, лесные служащие и различные еврейские специалисты. В то время как подавляющее большинство лавочников, ремесленников и мелких торговцев зерном могли заработать себе на жизнь, фермеры, крестьяне и евреи с похожими бедственными условиями жили «полноценной» жизнью и никогда не получали полноценной еды. К счастью, царское правительство не препятствовало базарным дням, которые в те времена проводились регулярно.
Ярмарки в городе проводились по воскресеньям и два раза в год. Евреи считали их манной небесной. Тысячи фермеров приезжали из окрестных деревень. Они продавали свою продукцию и на вырученные деньги покупали табак, керосиновые лампы, белье, различные материалы, сельскохозяйственный инвентарь и подарки для женщин и детей. После каждой покупки и продажи фермеры шли в шинки. Евреи готовились к ярмарке за несколько недель до её начала. И все становились купцами. Они занимали несколько рублей и торговали. Купили-продали яйца, сено, зерно, бушель яблок и в кармане что-то осталось. Более богатые люди покупали овец, телят, лошадей и в течение полугода имели доход от этой торговли. Евреи тоже целый год с нетерпением ждали того времени, когда «чужаки» приедут в город со всех окрестностей, потому что тогда у шинкарей и лавочников дела шли очень хорошо. Правда, очень часто появление приезжих заканчивались драками между собой или между христианами и евреями. В таких случаях приходили еврейские крепкие парни и мясники и отгоняли пьяных нападавших. От всех соседних еврейских городков евреи моего штетла отличались благородством и учёностью. И этим евреи всегда хвастались, когда в Мир приходили жители Клёцка, Столбцов, Несвижа или Лашевичей. И мы все действительно гордились тем, что мы миране.
Мой прадед Гирш Мышковский