После вокзала Бреста варшавский вокзал, который тогда назывался станцией Тересполь[77], не произвёл на меня такого подавляющего впечатления, хотя суматоха, крики, спешка, были такими же, как в Бресте, а может быть, и больше. Но станция оказалась гораздо меньше и беднее Бреста, и я был очень разочарован. Однако я увидел там гораздо больше извозчиков и носильщиков, чем в Бресте, и они были гораздо более наглыми, чем жители Бреста. Они вставали перед пассажирами и выхватывали сумки из их рук.
Тем временем мой варшавский знакомый взял бричку, и я сел в неё вместе с ним. Очень сложно передать то, что испытывал я, семнадцатилетний мальчик из маленького литовского штетла, путешествуя по улицам больших городов Праги[78] и Варшавы. Всё было для меня ново, всё было для меня великим чудом и всё привлекало моё внимание. Вся моя сущность, кажется, тогда состояла из глаз и ушей. Первое, что меня удивило, это большие четырёхэтажные или пятиэтажные стены, в которых столько окон. И в каждом доме есть большие ворота. Посреди улиц гладкая мостовая, по которой ездит множество машин с каким-то грузом, а по бокам проложен широкий тротуар, по которому ходит множество людей. И газоны острижены, и их поливают такими длинными водяными шлангами. А вот ещё большее чудо: кто-то входит в дом с большой тележкой, набитой товаром, через большие ворота, которые настежь открыты. Дворы, как я замечаю, очень длинные и со всех сторон окружены высокими многоэтажными домами. В таком доме, думаю я, должно жить столько же людей, сколько во всем моем штетле… И каждая улица имеет название, и на каждом углу улицы названия улиц написаны на русском и польском языках… у каждых ворот висит табличка с надписью, на которой указан номер дома и название улицы, а также кому принадлежит дом и в каком полицейском округе он находится.
И вот я впервые вижу трамвай, запряжённый двумя лошадьми, и внутри сидит, может быть, человек тридцать. Трамвай останавливается, пассажиры выходят, а остальные входят.
А на улицах столько магазинов, складов предприятий. На вывесках видно, что почти все владельцы магазинов — евреи. А вывески над магазинами такие большие, что я, хотя плохо вижу вдаль, отчётливо их читаю. А полиция… зачем они им в таком количестве? Почти на каждом углу улицы полицейский, а остальные ходят туда-сюда посередине улицы. Мой спутник сразу указывает на несколько больших, роскошных домов и объясняет мне, кому они принадлежат, и почти всегда заканчивает одной и той же фразой: «Он транжира, ярый хасид, и богат, как я».
И вот напротив нас проходит похоронная процессия. Покойника везут в открытом гробу на похоронной карете, лошади одеты в чёрное. К месту его последнего упокоения его провожает совсем немного людей. И на всех остальных евреев шествие не производит никакого впечатления. Кажется, они, как обычно, заняты своими обычными делами. Даже не важно, кем был покойный. Вид процессии нарушил моё счастливое настроение. «Нехорошо умирать в большом городе», — подумал я.
А вот и переброшенный через Вислу мост. Мост соединяет Прагу с Варшавой. Много лет назад мост был построен и ему дали имя — мост Александра Второго. Поляки, однако, не хотели мириться с тем, что мост будет носить имя русского царя. Они упорно боролись с этим, но это им не помогло. Когда мост открыли, один поляк крикнул: «Капуста» (капуста, жаргонное слово русских) и тут же в знак протеста бросился с моста. Едем по мосту, мост целиком железный. Он очень широкий и длинный. В то время мост был известен во всём мире, как последнее слово мостостроения, и Варшава этим гордилась. Издалека я вижу мост через Вислу и, хотя он гораздо меньше, я понимаю, что он должен быть прочнее, потому что все варшавские поезда, которые должны прибывать на Венский вокзал, идут по этому мосту.
Висла — большая и широкая река. Вода чистая и довольно глубокая. По ней плывут разные корабли и лодки. Мне нравится, как спокойно и тихо пересекают реку корабли… Мне бы очень хотелось путешествовать на таком корабле. Двое полицейских регулируют движение на мосту. И движение здесь имеет огромное значение. Все пешеходы, экипажи, кареты, автомобили, которые направляются из Варшавы в Прагу или наоборот, должны пересечь мост. А ещё по этому же мосту ходит трамвай.
Проезжаем через мост, и мы уже в Варшаве. Передо мной развернулась чудесная панорама города. Большая площадь, «Замковая площадь», с одной стороны гимназия, а с другой стороны — замок — старинная крепость бывших польских королей. Сегодня там живёт генерал-губернатор. Посреди площади большой красивый памятник польскому королю Сигизмунду. Король в рыцарском облачении гордо стоит с мечом в руке. Он стоит на высоком постаменте, таком высоком, что выше всех соседних домов. Улицы отходят от площади в разные стороны города. И мой варшавянин мне объясняет: Это Краковское предместье, за ним идёт улица Новый Свят, а дальше начинаются переулки. Это место, самое опасное и грязное место в городе. Через узкий переулок, по которому ходит трамвай, мы въезжаем в еврейский район, к улицам: Налевки, Дзика, Новолипки, Францисканская. Наш водитель едет по улицам, заполненным людьми, с колясками, каретами и трамваями, и никого не пропускает. Ему плевать на всех, и для меня остаётся загадкой, как он это показывает… Он едет с нами по узкому переулку, по которому ходит трамвай. Я прочитал его название «Schwente Krzyske» (Святая келья) и подумал: такое название и должна носить еврейская улица…
Дома большие, широкие и высокие. И почти все, кого я вижу на улице, евреи, польские евреи в длинных капотах, с длинными вьющимися волосами, в штанах, в сапогах и многие другие, которые мне нравятся. Чистые, аккуратные, благородные и так далее, похожие на Баруха Спинозу[79] или Уриэля Акосту[80]. Из переулка мы сворачиваем в бедную еврейскую улицу под названием «Новинярская улица», где евреи торгуют старыми, бывшими в употреблении вещами. Здесь можно приобрести все: от старых брюк до старого пианино. Небольшая улица с магазинами, палатками и столами, заставленными товарами. Все кричат, зовут покупателей, выкрикивают свой товар и на седьмом небе от счастья. Везде грязно, запущенно. Дома, старые, времён короля Яна Собеского[81], и мне кажется, что дома с тех пор стоят без ремонта и покраски.
Там мы разворачиваемся и въезжаем на Францисканскую улицу. Типичная еврейская улица. Но здесь уже живут крупные еврейские купцы, у них есть свои большие мануфактурные, кожевенные цеха, в нижних этажах расположены магазины, а в верхних живут люди. Я попал на место изготовления еврейских бизнесменов Варшавы. Всё шумит, кипит, ревёт. Тротуары полны людей. Все говорят. Большие повозки везут товары. На улице товар упакован в коробки, а магазины забиты людьми. В основном это торговцы из провинции, приехавшие в Варшаву за товарами. Евреи действуют, бегают, смеются, говорят, убеждают. И вот я вижу паб, рядом ресторан. Напротив я замечаю кофейню. Все они заполнены. Евреи едят и пьют, а тем временем ведут переговоры о делах. Небо и земля и бизнес.
Мы останавливаемся возле большого дома. Платим извозчику и заходим во двор. Ну и двор! Это длинная площадь, окружённая со всех сторон стенами высотой в пять футов. В апартаменты ведут множество дверей с лестницами. А квартир здесь должно быть, наверное, двести, а может быть, и больше. Кто знает? И в каждой квартире живёт целая семья. Я мысленно шучу и предполагаю, что количество жильцов этого дома составляет почти треть всех людей моего штетла. Кто мне в моем городе поверит, что я видел такой дом своими глазами!
Заходим в одну из дверей и начинаем подниматься по лестнице наверх, на четвёртом этаже сворачиваем налево и звоним в звонок. Я замечаю на двери карточку, на которой на польском языке напечатано «Семья Данциг». Представляете, за всё время, что мы были вместе, мы ни разу не представились и не знали имён друг друга. Мы вошли в дом, где, как только люди увидели его, возникла радость, шум: «Папочка приехал», «Папочка здесь!» И все целуются и обнимают друг друга.
Он представляет меня. «Я привёл вам учителя — литвака». Для меня это звучит странно: вместо литвака «лутвак», а вместо учителя «учетель». А ещё чуднее для меня, что вместо «я» он говорит «яч». Все с любопытством осматривают меня со всех сторон. А старшая дочь уже настолько знакома с сегодняшним миром, что улыбается мне издалека. «Должно быть, это девушка невеста», — подумал я. Тем временем подали шнапс, селёдку, печенье и кофе. А через час был обед. Люди сели вокруг большого стола. Пока я пытаюсь что-то понять, сердце готово выскочить… Рядом со мной сидит мать Данцига, очень старая женщина. Она ведёт со мной разговор, и это умный, учёный разговор. Она рассказывает о франко-российской войне. Она видела великую французскую армию. А однажды в Краковском предместье видела даже самого Наполеона[82].
— Как Вы могли его увидеть? — задаю я глупый и бестактный вопрос. Это история 87-летней давности.
— Да, я видела его. Мне было тогда восемь лет, и я помню это так, как будто это произошло сегодня.
За столом тихо.
Хозяин дома подробно рассказывает о своём путешествии и своём деле. Дети смотрят на меня подозрительно, следя за каждым моим движением. И чувствуя на себе все их взгляды, я совершенно теряюсь. Еда становится мне безразлична.
Когда я уже вышел из дома, со двора и прогуливался по улице Францисканцев, ко мне подошёл старший сын Данцига и сказал, что они живут на улице Францисканцев, номер 11, квартира 56.
«Ты провинциал!» — сказал я себе.