Скольких бодрых жизнь поблёкла!

Скольких низких рок щадит!..

Нет великого Патрокла;

Жив презрительный Терсит.

О МОТИВАЦИИ БЕЛОГВАРДЕЙЦЕВ. К ПОСТАНОВКЕ ПРОБЛЕМЫ

Основная задача, которую дал себе автор настоящего очерка, – поставить перед ученым сообществом и всеми читателями важнейшую, на мой взгляд, проблему мотивации участников Гражданской войны – но не с «красной» (что нам более-менее привычно и знакомо), а с «белой» стороны. Я исходил из довольно простого соображения.

Проблема мотивации белогвардейцев всегда стояла остро в условиях пропагандистской, информационной войны, которую вели противоборствующие стороны с момента разгона большевиками Учредительного собрания. Ее отголоски доходят до нас и сегодня: нередко приходится слышать и читать, что Белое движение ставило-де своей целью восстановление монархии, возврат утраченной собственности (прежде всего земли), обретение материальных благ и чуть ли не возрождение крепостного права и феодальной эксплуатации. В общем, преследовало некие эгоистические, «шкурные» интересы.

Об этом сочинялись революционные песни: «Белая армия, черный барон снова готовят нам царский трон» и т. п. (хотя в белом стане Врангеля попрекали как раз нежеланием восстанавливать монархию). Об этом кричали революционные плакаты и карикатуры: «Богатей с попом брюхатым И с помещиком богатым Из-за гор издалека Тащут дружно Колчака. Радость сытым, радость пьяным, Кнут рабочим и крестьянам, Пыль вздымая сгоряча, Тащит тройка палача» (и тут же лозунг якобы от лица белых: «Земли и фабрики – помещикам и капиталистам, рабочим и крестьянам – веревка!»). Или вот такой плакат: «Деникинская банда» (Деникин сидит на бочках с винным спиртом в окружении попа, буржуя, кулака, интеллигента и вояк под трехцветным знаменем, на котором написано: «Бей рабочих и крестьян!»). Или такой: кулак с хлебом-солью и буржуй с мешком денег приветствуют Колчака, который сидит, благословляемый толстым попом, в окружении вояк и с бутылкой винного спирта под триколором с надписью «Расстрелять каждого десятого рабочего и крестьянина» (стихи под плакатом гласят: «Мы, Божьей милостью, Колчак, Воссесть на Царский трон желаем, Большевиков – всему рычаг – Эй! Расстрелять!.. повелеваем. Живых вогнать рабочих в гроб! По сотне всыпать в зад крестьянам! А Вам, кулак, буржуй и поп, Жиреть, толстеть и быть вам пьяным…»

Победив в Гражданской войне, коммунисты продолжали усиленно творить антибелогвардейский миф, черную легенду, все семьдесят лет своей власти. И даже в наши дни от лиц, симпатизирующих коммунистам, нередко приходится слышать нечто вроде этого: основной контингент белогвардейцев составляли-де «буржуи и дворяне, мечтающие загнать трудовой народ в крепостное рабство и сечь юных девок на конюшне, потому что крестьяне при царизме не могли стать офицерами и тем более бороться за беляков» (даром что крепостное право уже давно сгинуло). А то можно встретить и такое «экспертное мнение» некоего Виктора Мирошкина: «Белогвардейцы – это холуи. Служат исключительно за деньги и звания. Не народу. Придворная шушера. Все сказки про белогвардейскую честь являются вымыслом. Они бились только за личное возвышение и чин. Исключительно боролись за обладание юбок. Танцы, балы, дуэли. Минимальное число высокообразованных среди них. В основном это была каста солдафонов. Выслуживались из низов единицы»[1].

Подобная пропаганда, популярная в просоветских кругах с самого 1917 г., не выдерживает критики и сразу же рассыпается в прах, сталкиваясь с фактом: абсолютное большинство участников Белого движения не имело в царской России никаких особых привилегий и/или собственности – земель, заводов и фабрик – и мотивировалось совершенно по-иному. Костяк белых армий составляли офицеры, казаки и юношество. Причем к 1917 г. подавляющее большинство офицеров, особенно нижнего звена – это уже не дворяне (кадровое офицерство было в значительной мере выбито в ходе Первой мировой войны), а люди из простого народа, прошедшие наскоро обучение в школах прапорщиков, вчерашние юнкера, кадеты самого разного социального происхождения. И этот основной контингент – «белая» молодежь – руководствовался абсолютно идеалистическими побуждениями, он просто не мог мириться с поруганием своей Родины и устоев русской жизни. Ради того, чтобы этого не допустить, всесословная молодежь России шла на смерть и совершала беспримерные подвиги, жертвуя собой.

* * *

Какие мотивы, двигавшие белогвардейцами, донесли до нас мемуары и документы той эпохи? Например, генерал Деникин писал, что все Белое движение пошло с проходившего в начале мая 1917 г. в Могилёве офицерского съезда, на котором генерал Алексеев сформулировал главный лозунг дня – «Спасать Отечество!»[2]. Имелось в виду – спасать государство и армию от разрушения, от развала и анархии, порожденных революцией. По словам Деникина, это было «естественным стремлением народного организма к самосохранению, к государственному бытию». Важным мотивом было также противостояние немедленно проявившимся в ходе революции сепаратистам, начиная с украинцев, грузин, финнов, прибалтов и др.; недаром главный лозунг белых был «За единую и неделимую Россию!».

Вот некоторые формулировки из официальных бумаг Белого движения, позволяющие понять, из каких составляющих сложилась Белая идея, за которую пошли убивать и умирать не менее полумиллиона белогвардейцев.

Манифест о целях Добрармии от 9 января 1918 г. гласил: «Новая армия будет защищать гражданские свободы, чтобы позволить хозяевам русской земли – русским людям – выражать через выбранное Учредительное собрание свою верховную волю. Все сословия, партии и другие группы населения должны подчиняться этой воле. Армия и все те, кто создал ее, должны безоговорочно подчиняться законной власти, назначенной Учредительным собранием».

Сентябрем 1919 г. помечено объявление дежурного генерала штаба Главнокомандующего Вооруженными силами на Юге России № 195, посвященное организации выставки в честь первой годовщины «со дня смерти великого русского патриота, основателя и верховного руководителя Добровольческой армии генерала Михаила Васильевича Алексеева», в котором говорится: «Эта выставка должна ясно и наглядно показать русскому народу, когда после первых же дней революции все покатилось по наклонной плоскости в пропасть, а при захвате власти большевиками все окончательно разрушилось, Добровольческая армия, совместно с Донскими и Кубанскими казаками, по зову своих Великих Вождей Генералов: Алексеева, Корнилова, Каледина и др., крайне малочисленная в первоначальном своем составе, но весьма сильная, могучая русским духом, глубокою и горячею любовью к своей истерзанной Родине, мужественно встала на защиту поруганного Отечества»[3].

Вот слова приказа главнокомандующего А. И. Деникина № 2641 от 1 ноября 1919 г.: «В борьбе за спасение замученной Родины от ига преступных насильников вот уже два года бесконечным потоком льется кровь и русского офицера и русского солдата. В первое время существования Добровольческой Армии ее небольшие, но крепко спаянные части творили легендарные подвиги и жили дружной семьей, от генерала до солдата, без необходимости мер принуждения, без применения дисциплинарных взысканий. Умирая рядом за общее великое дело, офицеры и солдаты одинаково встречали друг в друге взаимную поддержку, уважение и доверие…»[4].

Прекрасно понимал суть дела генерал П. Н. Врангель – и умел выразить ее в словах. В своем выступлении по случаю образования Русского Совета (инспирированного им антисоветского правительства) он сказал, что Белое движение «безграничными жертвами и кровью лучших сынов» вернуло к жизни «бездыханное тело русской национальной идеи». А вот что говорит об этом его приказ № 3130 от 13 мая 1920 г.:

«В случае перехода нашего в наступление мы, на пути к достижению заветной цели – уничтожения коммунизма, можем войти в соприкосновение с повстанческими частями Махно, Украинскими войсками и другими противо-коммунистическими группами.

В борьбе с главным врагом Святой Руси – коммунистами нам по пути все те русские люди, которые, как и мы, честно стремятся свергнуть кучку насильников – большевиков, обманом захвативших власть.

Приказываю: – Всем начальникам при соприкосновении с указанными выше противобольшевистскими группами сообразовывать свои действия с действиями этих групп, имея в виду нашу основную задачу – свергнуть коммунизм и всемерно облегчить и помочь Русскому народу воссоздать свое Великое Отечество»[5].

Эти слова невольно приводят на память строки философа Ивана Ильина, главного теоретика белой эмиграции, который писал про «рыцарственное движение» белогвардейцев и про его духовную силу, которая проявлялась «не в бытовом пристрастии к родине, а в любви к России как подлинно религиозной святыне»[6]. Да, именно так: эти люди поистине шли в бой за Святую Русь, как они ее понимали, «за дело Божье на земле».

Конкретно это «дело Божье» выражалось в освобождении Отечества от диктатуры незаконно захвативших власть большевиков, диктатуры, направленной против всей исторической России и ее биосоциальной элиты. Это во-первых и в-основных – и тут все белые силы были единомысленны и совершенно бескомпромиссны.

Во-вторых, надлежало восстановить и обеспечить территориальную целостность в полном объеме Российской империи, рассыпавшейся по национальным границам в ответ на крах самодержавия. (Исключение делалось для Царства Польского, «отпущение» коего «на волю» было принято решением Особого совещания еще царского Совета министров 12 февраля 1917 г. Правда, Николай Второй не успел утвердить этот документ, но это уже не имело значения. В марте 1917 г. независимость Польши декларировало Временное правительство, а потом и большевики в декабре того же года.)

В-третьих, владельцам частной и иной собственности, отобранной большевиками, надлежало, естественно, эту собственность вернуть, узаконивать грабеж белые не могли и не собирались. При этом, однако, как справедливо писал один из видных мемуаристов, участник Гражданской войны Н. А. Раевский: «Весь пафос Белой борьбы есть, конечно, пафос войны именно за национальное государство, а не за интересы городской и сельской буржуазии и тем меньше аристократии»[7].

Наконец, в-четвертых, все белые движения стояли за то, чтобы будущую судьбу России (включая государственный строй) определило законно избранное Учредительное собрание. Такова была вековая политическая мечта русской политизированной публики, за исключением большевиков с Лениным во главе, открыто презиравших идею «Учредилки». Но белые оставались этой идее верны, видя именно в ней воплощение принципа народоправства[8].

В сущности, вышеприведенная идеология вполне укладывалась в программу партии конституционных демократов («кадетов»), она же Партия народной свободы, превратившейся после Октября 1917 г. в главную партию, противостоявшую большевикам в ходе всей революции и Гражданской войны[9]. Кадеты входили во все белые правительства, самоотверженно работали в белом подполье, нередко жизнью расплачиваясь за свои убеждения. Неслучайно большевиками эта партия не была допущена к первому заседанию Учредительного собрания, а потом и вовсе запрещена как партия «врагов народа». Именно кадеты интеллектуально обеспечивали Белое движение, его общность, выдвигая лозунги, формулируя программные вопросы (аграрный, рабочий, национальный). Но кадеты – это важно подчеркнуть – были против самодержавия как до революции, так, тем более, после нее, соглашаясь в крайнем случае лишь на конституционную, а если говорить прямо – декоративную монархию. А в большинстве своем и вовсе мечтали о парламентской республике. Это отразилось на целеполагании Белой армии.

Конечно, нельзя отрицать, что монархические настроения в белом стане были очень сильны у многих участников, особенно военных, в том числе у громадного большинства командного состава и офицерства армии Деникина, по его собственному уверению. Взять хоть состав белых элитных полков Императорской гвардии, восстановленых с благословения Деникина на юге России: там было представлено множество старинных дворянских родов, для которых монархические убеждения были естественны и неразрывно связывались с собственным статусом. Не случайно общей для всех белых армий была и имперская символика: двуглавый орел (пусть и в разных вариантах) и триколор.

Однако все серьезные исследователи полагают, что монархисты составляли лишь небольшую часть Белого движения и правом решающего голоса не пользовались[10], что «в целом дух белых армий был умеренно-монархическим» и никаких монархических лозунгов при этом Белое движение не выдвигало, задачу реставрации самодержавия не ставило[11], и что не следует рассматривать Белое движение в качестве монархического течения, так как никакая монархическая партия нигде его не возглавляла[12].

Помимо идейно-политических мотивов не менее важным было и то, что массовый характер Белого движения, как недаром отмечал лидер партии кадетов П. Н. Милюков, обеспечивали весьма многочисленные жертвы большевистского режима, испытавшие на себе бесчинства, гонения, грабежи, насилия и убийства со стороны красных еще в дни т. н. «бескровной» Февральской революции, а тем более в дальнейшем.

Но дело, конечно, было не только в личных мотивах, личных обстоятельствах. Эти люди не принимали большевистской узурпации власти и насилия, беспощадного к традиционному русскому общественному строю, русскому жизненному укладу, русской культуре и религии. Насилия во имя коммунистической утопии, ничего общего не имевшей с историческим путем русского народа.

Наконец, рыцари Белой идеи, несомненно, ощущали и исполняли еще одну высокую надличную миссию. Дело в том, что Октябрьская революция (да и Февральская тоже) возникла не на пустом месте, это был апогей той вялотекущей, «ползучей» крестьянской войны и антирусской инородческой революции, что уже давно развивались в нашей стране, порожденные реформами 1860-х гг. Угроза нависла над самим существованием питательной среды русской национальной культуры – дворянством и интеллигенцией («классовыми врагами» революционеров), над ее материальной базой и опорой – миром дворянских усадеб и дворцов имущего класса, с 1902 г. массово громимых и сжигаемых. «Мир хижинам – война дворцам» – этот лозунг имел в те годы вовсе не отвлеченный характер, он был наполнен вполне конкретным злым, разрушительным содержанием. И эту угрозу родной тысячелетней культуре, без сомнения, всем своим существом ощущала образованная часть общества и его верхние, обеспеченные слои, не говоря про истеблишмент. «Бесследно все сгибнет, быть может, Что ведомо было одним нам, Но вас, кто меня уничтожит, Встречаю приветственным гимном», – восклицал Валерий Брюсов задолго до Октября, сравнивая с дикими гуннами революционизированные народные массы. «О, если б знали, дети, вы Холод и мрак грядущих дней», – пророчил Александр Блок. Но многие русские дети не хотели, чтобы настал мрак, и не собирались приветствовать своих уничтожителей, они сделали другой выбор.

* * *

Не следует, впрочем, думать, что Белая идея, будучи в то же время Русской идеей, вдохновляла только образованные круги России, а также имущих власть и собственность людей. Если бы цели Белой армии были действительно так далеки от нужд и представлений простого народа, как нам это пытаются представить красные летописцы, то спрашивается: как бы смогли белые продержаться в Гражданской войне целых три года, не имея ни таких мобилизационных возможностей, ни таких запасов обмундирования и вооружений, какие были у красных. «Кулаков, буржуев и попов» для такого дела явно было бы недостаточно. Понятно, что и в цепях пехоты, и в конных лавах, и на боевых судах белогвардейцев массово шли на бой и на смерть сотни тысяч крестьян и разнообразных горожан, одетых в шинели и бушлаты. Их было намного меньше, разумеется, чем в рядах Красной армии, через которые, по разным историческим данным, прошло от 3 до 5 миллионов человек. И все-таки этой огромной красной массе противостояли – и порой с большим успехом – русские люди («простые» и «непростые»), для которых большевистские теории и практики были неприемлемы, которые воспринимали большевистские реформы как поругание Родины и всех устоев национальной русской жизни – от естественного для нас, русских, политического строя до основ веры и культуры. Белогвардейцев, по современным подсчетам, было никак не меньше полумиллиона. Эти люди сумели взять Царицын, Курск и Орел, они стояли на подступах к самой Москве, вызвав панику и истерику у Ленина с присными, а после, уже, казалось бы, разбитые в лоск, – смогли отбить у противника Таврическую губернию и более полугода удерживали Крым.

Спору нет – и это признавали как современники, так и историки из белого лагеря – проблема с мобилизацией солдат и матросов стояла у белых чрезвычайно остро. Да, их было существенно меньше, чем тех, кого большевикам удалось сманить своими щедрыми лукавыми посулами и увлечь мечтами, которым так и не суждено было сбыться. Но ведь откуда-то же брались эти люди – те, кто сражался с большевиками не на жизнь, а на смерть, и не под страхом же расстрелов и заградительных отрядов (их тогда еще не придумали) шли они в бой: их вели, все же, собственные представления о справедливости, долге и правильном порядке жизни. Как известно, под воздействие этих представлений нередко попадали даже и пленные красноармейцы, шедшие затем воевать под белыми знаменами, причем они, досыта хлебнувшие в Красной армии большевистского идейного варева, сражались с особой ожесточенностью, что отмечают все белые мемуаристы. Удачно сформулировал историк С. В. Волков: «Идеология участников белой борьбы не представляла собой какой-то специфической партийной программы. Она была всего лишь выражением движения нормальных людей против ненормального: противоестественной утопии и преступных результатов попыток ее реализации»[13]. Как видно, нормальных людей в России оказалось слишком недостаточно…

* * *

Мне хочется внести свою лепту в полемику о мотивах белогвардейцев, участников Гражданской войны. Так случилось, что судьба подарила мне уникальную возможность для этого – и мой долг историка состоит в том, чтобы ею воспользоваться.

Работая с белогвардейскими архивами, я обратил внимание на два важных комплекса документов, свидетельствующих о чрезвычайном массовом (хочу это подчеркнуть!) героизме молодых белогвардейцев. Героизм такого рода в принципе не может питаться низменными, корыстными мотивами: так жертвовать собой, являть примеры такого беззаветного мужества можно только ради высших целей, ради самых возвышенных и чистых побуждений. Я имею в виду, во-первых, многочисленные приказы командования о розыске и возвращении родителям, по их обращениям и требованиям, детей 13–16 лет, учащихся гимназий и реальных училищ, бежавших из родительского дома, чтобы сражаться с большевиками в рядах Белой армии. А во-вторых – наградные листы с описанием подвигов, совершенных героями, представленными к новым чинам, званиям и орденам. Таких наградных листов сохранилось немало, их чтение оставляет сильное впечатление. Об этих комплексах документов, о том и о другом, стоит рассказать по отдельности, тем более, что другие исследователи до сих пор обходили эти архивные массивы молчанием. В этих беспристрастных документах мне видится великая сила убеждения, мощный аргумент против клеветников Белой идеи. Их необходимо ввести в оборот исторической науки.

Начну с наградных листов.

НАГРАДНЫЕ ЛИСТЫ ВСЮР (А. И. ДЕНИКИНА) И РУССКОЙ АРМИИ (П. Н. ВРАНГЕЛЯ)

КАК ИСТОРИЧЕСКИЙ ИСТОЧНИК

Всего по сохранившимся архивным материалам Вооруженных сил Юга России (ВСЮР) и Русской армии я насчитал примерно 280 награжденных. Эта цифра еще ни о чем не говорит, ведь сохранились, понятное дело, далеко не все документы. И в них вообще не отражены белые формирования ни Дальнего Востока, ни Сибири, ни Русского Севера или Северо-Запада. Но если отнестись к этим данным статистически, как к репрезентативной выборке, то можно сделать некоторые важные наблюдения, которые не будут ложными.

Приказанием Главкома ВСЮР № 27 от 15 апреля 1919 г. устанавливалась необходимость при наградных представлениях «более точного составления кратких записок о службе представляемых» и утверждались типовые формы для этого. Поэтому большинство документов, сопровождавших производство в чин при Деникине, содержат интересные дополнительные сведения – о возрасте, социальном происхождении, уровне образования награждаемого (приказы врангелевского периода таких данных не содержат, производство в чин оформлялось в них большими списками «о чинах военных» в сотни имен, но без подробностей). Из них складывается любопытная картина.

Среди награжденных, получивших повышение в чине, – представители самых разных войсковых частей: тут и дроздовцы, и марковцы, и бойцы 1-го инородческого конного полка, Терского казачьего полка, 1-го Горского Моздокского генерала Круковского полка, 240-го пехотного запасного батальона 2-го Лабинского полка, Кавказской Кавалерийской дивизии, Черкесского конного полка, Гусарского Ингерманландского полка, Корниловского ударного, 2-го Офицерского стрелкового, Автомобильной бригады ВСЮР, легкого бронепоезда «Вперед за Родину!», бронепоезда «Генерал Корнилов», Кубанской пластунской дивизии и многих других.

Абсолютное большинство награжденных – молодежь, получавшая повышение за воинскую доблесть: юнкера, подпрапорщики, вольноопределяющиеся, добровольцы становились прапорщиками; прапорщики – подпоручиками и поручиками, хорунжими; единицы – штабс-капитанами или капитанами за особые заслуги. Их даты рождения, сохранившиеся в значительном количестве, говорят о многом: в основном это 1891–1899 гг.; редко встречаются герои старше 30 лет.

Соответствующим было их образование – начальные училища, реальные училища, гимназии, встретился даже выпускник духовной семинарии. Социальное происхождение чрезвычайно разнообразно: кто-то из дворян, но больше – из крестьян, мещан, казаков. Вот несколько выразительных и типичных примеров:

– В. В. Аксенов, студент 1-го курса юридического факультета Донского университета, юнкер, представлен в прапорщики «за боевые отличия как участник 1-го Кубанского похода»;

– Ю. В. Антониади окончил 7 классов средне-учебного заведения за границей – «Американский колледж»;

– В. Д. Белый окончил полный курс Лабинской мужской гимназии и 3-ю студенческую школу прапорщиков;

– А. А. Борисов, из дворян, окончил 7 классов тифлисского реального училища и 2 года екатеринославского Горного института, 4-мес. Курсы Тифлисского военного училища (далее: в.у.);

– П. В. Бируля, сын мещанина, получил домашнее образование, окончил Виленское пехотное юнкерское училище;

– «Общее образование доброволец Веселовский получил в Высшем Начальном Училище (окончил курс) и кончил 2 класса сельскохозяйственной школы. Военное образование получил в отряде полковника Дроздовского»;

– Я. В. Колесников «из казачьих детей Терского казачьего войска», окончил «Высше-Начальное городское училище и 2 класса Терской войсковой учительской семинарии»;

– Г. Шмидт, мещанин, окончил полный курс 1-го Харьковского реального училища и 7 семестров Харьковского технологического института;

– А. М. Сыпченко, из «казачих детей Терского казачьего войска Моздокского отдела станицы Терской». Окончил полный курс учения в Моздокском Высше-Начальном училище и Телавскую школу прапорщиков;

– Ф. Харченко, из крестьян Черниговской губернии. «Выдержал испытание при Рижской городской гимназии»;

– Г. Осадчий, потомственный почетный гражданин Мариупольского уезда Екатеринославской губернии. Окончил полный курс Мариупольской Александровской гимназии;

– Ф. Е. Осадчий, из крестьян с. Любомирки Елисаветградского уезда Херсонской губернии. «Где воспитывался: грамотей»;

– И. Глоба, из крестьян. При Владимирской мужской гимназии выдержал экзамен на звание учителя начального училища;

– В. Шиша, сын надворного советника. Окончил 2-ю Киевскую гимназию и Чугуевское в.у.;

– С. Лазарев, из крестьян. Поступил со 2-го курса юридического факультета Императорского Харьковского университета;

– А. В. Осташевский, из потомственных почетных граждан. Окончил Вифанскую духовную семинарию, Тифлисское в.у.;

– М. Д. Кузьминский, из почетных граждан Черниговской губернии. Окончил церковно-учительную школу, 2-ю Московскую школу прапорщиков.

– А. Н. Янишевский, из крестьян Киевской губернии. Окончил Предмостно-Слободское высшее начальное училище, 1,5 курса на Киевских педагогических курсах, Киевское в. кн. Константина Константиновича в.у. по I разряду.

И т. п. Иногда условную возможность делать предположения о принадлежности к тому или иному сословию дают фамилии – например, дворянскому (Столыпин, Стрепетов, Ермолов) или казачьему (Облап, Башмак) и пр.

Характерно, что в наградных листах встречается весьма немалое число участников Первой мировой войны (далее: ПМВ), уже награжденных различными орденами (как правило, Святых Анны, Владимира, Георгия, Станислава). Но только теперь они сражались против большевиков с такою же доблестью, как еще недавно – против других губителей России, немцев.

Публикуя ниже выдержки из наградных листов, я отмечал, по возможности, даты рождения, социальное происхождение, образовательный ценз награждаемых и, в отдельных случаях, другие выразительные личные детали, так что читатель сможет сам во всем убедиться.

В основном имена и фамилии (отчество нередко не указывалось) отличившихся в бою – русские, иногда украинские. Но встретились мне и православный грек Юрий Васильевич Антониади (имевший также орден «Спасение Кубани»), армянин Айвазов, кавказец Сагид Хоганов, немцы Георгий фон Гросс-Гейм, Эрик Борель, Дмитрий барон Фиркс, Сергей фон дер Нонне, Николай Кольбе… Империя продолжала притягивать своих разноэтничных подданных, готовых сражаться и умирать за нее.

В единичных случаях встречаются личные прошения о производстве в чин, но чаще – ходатайства «общества гг. офицеров» того или иного воинского соединения, а еще чаще – непосредственного начальства; иногда это происходило по выслуге лет. Нередко повышение в чине давалось одним приказом сразу многим представленным, в таких случаях подробности оставались неизвестными (например, встречаются ссылки на приказ по Добровольческой армии № 277 от 1918 г. о производстве в новые чины «за отличия в боях против красноармейцев в период борьбы в Терской области»; и т. п.). Но немало и таких случаев, когда о подвиге представляемого рассказывалось более или менее подробно. Именно эти рассказы и представляют для нас наибольший интерес.

Описанный массив наградных листов относится к производству в чин героев, отличившихся в боях и походах Белой армии на Юге России, начиная с 1-го Кубанского (Ледяного) похода и до конца Гражданской войны. Такова была практика, основанная на убеждении руководителей Добровольческой армии и ВСЮР в том, что в гражданской, братоубийственной войне неуместны обычные награды – ордена, медали – подобные тем, что выдавались на Русско-германской войне (так ее чаще всего именовали в документах того времени: термин «Первая мировая» еще не был в ходу). На других фронтах Гражданской войны – у адмирала Колчака, генералов Миллера и Юденича офицеры награждались боевыми орденами старого режима (орден Святого Георгия давали только у Колчака, но в ходу были другие). А вот на Юге России ордена, кроме Георгиевского, давались только в Донской армии. Более того, генералом Врангелем даже был издан приказ № 3653 от 16/29 сентября 1920 г., весьма категорично аннулировавший выданные Колчаком георгиевские кресты, а заодно и связанные с этим награждением привилегии: «Знаки ордена Св. Великомученика и Победоносца Георгия, пожалованные адмиралом Колчаком за отличия, оказанные в Гражданской войне, – не носить в Русской армии и, впредь до воссоздания Всероссийской власти не осуществлять связанных с ними преимуществ» (это ограничение в правах не касалось, разумеется, тех, кто получил «Георгия» на Германской войне)[14]. Но и из данного правила случались исключения, правда, они обычно касались награждения Георгиевским крестом или Георгиевской медалью за подвиги, совершенные до назначения Врангеля Главкомом ВСЮР[15].

Таким образом, наиболее популярные награды, принятые в царской России (ордена Святых Анны, Владимира, Станислава, Георгия и др.), продолжались выдаваться Деникиным и Врангелем в очень большом количестве, но… почти исключительно представителям английской, французской, итальянской миссий и другим иностранным подданным, которых считали нужным как-то поощрить за помощь Белому движению[16]. Кстати, бывали и «встречные» награждения, к примеру – король Англии однажды пожаловал генералам А. Драгомирову и П. Врангелю орден с названием «Knight Commander of the most distinguished Order of St. Michael and St. George», а генералам И. Романовскому и А. Шкуро – даже орден Бани и т. д.[17]

Однако, поскольку подвиги мужества и самоотвержения русских воинов несомненно и безусловно требовали поощрения, а проявивших героизм воинов надлежало как-то отличить, возвысить в глазах окружающих, то вместо выдачи наград обычным делом стало производство в очередной, более высокий чин (а иногда даже и через чин). Это элементарное требование справедливости приводило в ряде случаев к тому, что весьма ответственные командирские функции придавались лично смелым и мужественным, инициативным и распорядительным бойцам, но не имевшим надлежащей теоретической подготовки, не прошедшим курса командирской науки. А это, в свою очередь, вело к понижению в целом уровня командования войсками.

Осознание этого факта подтолкнуло главнокомандующего Русской армии генерала П. Н. Врангеля к учреждению 17 (30) апреля 1920 г. ордена Святителя Николая Чудотворца[18]. В своих мемуарах генерал писал: «В армиях генерала Деникина боевые подвиги награждались исключительно чинами. При бесперерывных боях многие получили в течение двух лет несколько чинов, и в штаб-офицеры и даже в генералы попадали совсем юноши. Являясь по своему чину кандидатами на высшие должности командиров частей и высших соединений, они не обладали ни достаточной зрелостью, ни должным опытом. Необходимо было, кроме чинов, ввести в армии другой вид боевых отличий»[19].

Новый орден по своему статуту приравнивался к Георгиевской награде, им награждали как офицеров, так и нижних чинов за «выдающиеся воинские подвиги, проявленные в борьбе с большевиками». Согласно параграфу 8 Временного положения об ордене, «орденом Святителя Николая Чудотворца может быть награжден лишь тот, кто, презрев очевидную опасность и явив доблестный пример неустрашимости, присутствия духа и самоотвержения, совершит отличный воинский подвиг, увенчанный полным успехом и доставивший явную пользу». Обстоятельства, дающие основания для награждения, рассматривала специальная комиссия, а окончательное решение принадлежало «Кавалерской думе», постановления которой входили в силу только после утверждения их Главнокомандующим. Орден имел первую и вторую степени, но личных награждений первой степенью ордена за всю его историю не было, хотя общее число награжденных составило свыше 330 человек[20].

Первым награжденным (из рук самого Врангеля) стал штабс-капитан Г. В. Любич-Ярмолович-Лозина-Лозинский, который при штурме белыми деревни Ново-Алексеевки в Крыму, находясь на головном танке 1-го танкового дивизиона, прорвал проволочные заграждения и лично захватил одно орудие. За ним высокую награду стали получать и другие герои-храбрецы.

Я счел целесообразным подать отдельным разделом в Приложении не слишком многочисленные сохранившиеся наградные листы и приказы, сопровождавшие награждение данным редким орденом, с описанием подвигов героев.

«КРЕСТОВЫЙ ПОХОД» РУССКИХ ДЕТЕЙ ПРОТИВ БОЛЬШЕВИЗМА.

О МАССОВОМ УЧАСТИИ МОЛОДЕЖИ – НЕСОСТОЯВШЕЙСЯ БУДУЩЕЙ РОССИИ –

В БЕЛОМ СОПРОТИВЛЕНИИ

Работая с наградными листами, с приказами и объявлениями главнокомандования Белой армии, я неожиданно натолкнулся на еще один весьма своеобразный комплекс документов, касающихся участия детей и юношества в Гражданской войне на стороне белых.

Характерной особенностью Белого сопротивления, начавшегося сразу же после захвата власти большевиками в октябре 1917 г., с самого начала было массовое участие в нем молодежи – юнкеров, кадетов, гимназистов, старшеклассников и студентов. Это отмечалось обеими противоборствующими сторонами.

В частности, печально известный кровавыми подвигами палач русского народа Мартин Лацис (он же Ян Судрабс) – один из трех высших руководителей ВЧК – писал: «Юнкера, офицеры старого времени, учителя, студенчество и вся учащаяся молодежь… они-то и составляли боевые соединения наших противников, из нее-то и состояли белогвардейские полки… Белая гвардия состояла из учащейся молодежи, офицеров, учительства, лиц свободных профессий и прочих мелкобуржуазных элементов»[21].

А вот свидетельство из противоположного лагеря. Выдающийся пушкинист Николай Раевский прошел всю Гражданскую войну артиллерийским офицером у Деникина и Врангеля и оставил мемуары, в которых отмечал:

«Началась большевистская революция. Старое поколение, старая русская интеллигенция, обманувшись в своих надеждах, растерялась и опустила руки.

Молодежь взялась за винтовки и пошла в бой. Началась Гражданская война…

В Гражданской войне можно одновременно наблюдать примеры мерзости, до которой могут дойти люди, и в то же время увидеть предельный героизм, предельную красоту духа. И вот эти-то достижения можно было на каждом шагу видеть среди той учащейся молодежи, которая три года билась в наших рядах.

Я не буду подробно говорить о той фактической стороне, которая всем более или менее известна – о Корниловском походе, о нашем наступлении на Москву. Я напомню только, что там, где мы проходили, целиком пустели старшие классы. Аудитории высших учебных заведений обращались в пустыню. Все молодое, честное и сколько-нибудь способное носить оружие шло к нам…

Никогда и нигде учащаяся молодежь, совесть интеллигентного общества, не шла за теми движениями, которые не имели моральные ценности. А к нам шли, несмотря на бесчисленные препятствия, идут и пойдут»[22].

На протяжении всей Гражданской войны Белая армия постоянно испытывала недостаток бойцов и проблемы с мобилизацией населения. Об этом рассказывают многие документы, встречавшиеся мне в ходе поисков. В приказах главкомов, в отчетах офицеров много говорится о невосполнимых потерях, о сложностях нового призыва, о таянии воинских контингентов, об истекании кровью Белой армии.

В этих условиях молодежь была важным ресурсом для пополнения рядов. Тот же Раевский подчеркивал: «Я верил и верю. Поступал так, как подсказывала совесть. Других не жалел, но и себя не жалел. Если бы оказалось, что мы не правы, пожалуй, пришлось бы стреляться. Слишком много крови. А все-таки я твержу свое. Россию спасут офицеры и “мальчишки”»[23].

Так было от истоков Белого сопротивления, и даже само выражение «белая гвардия» происходит от молодежи, потому что именно такое самоназвание взял себе студенческий отряд, который с белыми нарукавными повязками защищал от большевиков Москву в октябре 1917 г. (при этом пропал без вести, скорее всего – погиб и оказался в братской безымянной могиле родной дядя моей матери, студент Московского университета Петр Александрович Куликов).

Притягательная сила Белой идеи была чрезвычайно велика именно для юношества – самой искренней, непосредственной и импульсивной части нашего народа. Хотя, правду сказать, воевать за красных, за «светлое царство социализма», как выразился Аркадий Гайдар в своей автобиографической «Школе», тоже находились юные охотники; к примеру, будущий советский премьер А. Н. Косыгин в 1919 г. 15-летним вступил добровольцем в Красную армию. Характерной можно считать песню «Орлёнок», популярную при Советах. Да и на фронты Германской войны нередко бежали сущие дети 15–16 лет[24]. Одной из таких отчаянных девушек, нашедших себя в роли сестер милосердия, была моя родная бабка Таисия Дмитриевна урожденная Забугина, 1902 г.р., о чем ниже. Но она не случайно затем сделала свой осознанный выбор, быстро разобравшись в политической ситуации после падения монархии и развала Империи, – и оказалась в войске Деникина, а в дальнейшем Врангеля. Крушение Родины, извращение ее исторического пути было дле нее нестерпимым, неприемлемым. Вот и пошла она воевать за Белую идею против красных. И таких – молодых, но твердых в убеждениях, непримиримых – было немало; они составили своего рода «крестовый поход» русских детей против большевизма. О чем убедительно рассказывают сохранившиеся документы деникинского периода.

Дело в том, что родители некоторых убежавших из дома на борьбу с большевиками детей обращались с тревогой на имя главкома с просьбой разыскать их и вернуть домой или в учебное заведение. После чего на долю дежурного генерала при Штабе выпадала обязанность, в свою очередь, обращаться к командованию частей с требованием разыскать имярек и доставить «по принадлежности». Занимался этим помощник дежурного генерала, нередко замещавший его, генерал-майор Н. Ф. Эрн. В РГВА сохранились подписанные им объявления и обращения, в которых упомянуты 39 человек таких детей-беглецов 13–16 лет – 38 мальчиков и даже одна девочка – гимназистка Елена Николаевна Ботвиновская 17 лет, которая «из станицы Пластунской скрылась от родителей с целью поступить в одну из частей войск»[25].

В фонде РГВА хранятся соответствующие объявления только за период с февраля по ноябрь 1919 г. Разумеется, само явление было гораздо шире, чем показывают нам эти относительно немногие сохранившиеся подлинные документы Гражданской войны. Речь в них идет о примерно сорока подростках. Как и наградные листы, эти документы следует рассматривать лишь в качестве репрезентативной выборки. Но, тем не менее, эта выборка объективна, она о многом говорит беспристрастному внимательному взгляду, поскольку содержит в себе зачастую такие подробности, которые трогают сердце современника, рисуя живую картину величайшей русской трагедии, затронувшей самое будущее России.

Публикуя ниже найденные в РГВА документы такого рода[26], я привожу здесь только наиболее выразительные примеры, способные запомниться надолго, несмотря на сдержанный язык казенных объявлений:

– «В конце января бежали из дома воспитанники 1 Армавирского Начального училища 3 класса Сергей Соколов – 15 л. и 4 кл. Сергей Чубаров 16 л. от роду. Приметы Чубарова – армянин, темный шатен, лицо прыщеватое. Соколов – блондин, сутуловатый, в гимназическом пальто и фуражке» (л. 25);

– «Родители разыскивают сына Георгия Никитина, ученика 4 кл. Ростовского на Дону Коммерческого училища, 15 лет, ушедшего в Армию без их согласия… Приметы его следующие: высокого роста, шатен, прическа на бок, волосы волнистые, одет: черная ученическая шинель, зеленая выпушка, желтые пуговицы, форменная фуражка черная с зеленым околышем, длинные русские сапоги, темно-синего сукна брюки, суконная защитного цвета рубашка, широкий желтый ремень на обратной стороне подпись «Г. Никитин», за правым ухом родимое пятно величиной с горошину» (л. 46);

– «§ 1. Части войск, в коей находятся гимназисты Крымской гимназии Николай Петрушенко 14 лет и Михаил Востриков 15 лет, бежавшие из дому с 7 мая сего года, надлежит направить их в станицу Крымскую, Таманского отдела, к родителям.

§ 2. 10 мая сего года убежали из дому 2 мальчика: Юрий Попов 14 лет, ученик Реального Великокняжеского училища 4 класса, и Николай Кисилев (так!) 16 лет. Части войск, в какую прибудут названные мальчики, направить их в гор. Ставрополь, Романовская ул., дом № 13» (л. 74);

– «Части, в коей состоит доброволец Николай Мелентьевич Феськов 13 лет, сын полковника Кубанского казачьего войска Мелентия Яковлевича Феськова, бежавший из дома 24 апреля сего года, надлежит вернуть его родителям в станицу Новоминскую, Ейского отдела, Кубанской области. Приметы Николая Феськова: роста для своих лет высокого, шатен, лицо круглое и покрыто веснушками, одет в коричневую папаху, суконную защитного цвета рубаху-френч и черные суконные штаны» (л. 75);

– «Части войск, в коей состоит малолетний доброволец, ученик 4 класса 1-го реального училища в ст. Пензенской, Михаил Гавриленко, надлежит препроводить его в названное училище для продолжения учения и сообщить по адресу: станица Пензенская, уряднику Семену Гавриленко» (л. 86);

– «Части войск, в коей находится Геннадий Бабушкин 14 лет, бежавший на фронт в черной шапке, черной черкеске и красных погонах урядника, препроводить на станцию Усть-Лаба, Бабушкину» (л. 88);

– «12 мая скрылся из дома мальчик 14 лет Владимир Сорокин. Части войск, в каковую он прибыл, надлежит отправить родителям, хутор Романовский. Приметы его: 14 лет, небольшого роста, коренастый, блондин, лицо розовое, голова бритая, одет в фуражке защитного цвета, такой же блузе, с тужуркой синего цвета сверху, черных брюках, штиблетах» (л. 92);

– «31 мая сего года скрылся от родителей ученик III Александровского реального училища Владимир Лещенко 14 лет. Приметы его: роста высокого, шатен, серые глаза, хороший цвет лица, одет в парусиновую ученическую блузку и серые брюки. Части, в коей он будет просить о принятии, надлежит его задержать и отправить к отцу, в станицу Новомалороссийскую Кубанской области» (л. 92 об);

– «16 мая сего года скрылся от родителей Павел Андреевич Ляхов 15 лет. Приметы его: брюнет, среднего роста, лицо чистое, гимнастерка защитного цвета, на щеке маленькая родинка, брюки темнозеленого цвета, в башмаках на шнурках, фуражка зеленого цвета, канты желтые» (л. 93);

– «1 июня сего года скрылись от родителей ученики 3 класса Романовского высшего начального училища Михаил Егорович Тихонов 15 лет и Анатолий Сидоренко 13 лет. Приметы их следующие: 1) шатен, карие глаза, одет в серую куртку, под которой гимнастерка защитного цвета, брюки, в сапогах, фуражка железнодорожная и 2) блондин, с серыми глазами, в синей гимназической фуражке, сапогах, серых брюках, серой бумазейной рубахе» (л. 98);

– «16-го декабря 1918 г. бежал от родителей в Добровольческую Армию сын коллежского регистратора Борис Коробко 14 лет» (л. 117);

– «§ 1. 5 марта сего года из станицы Крындачевки от родителей скрылся Александр Стичинский 16 лет, ученик 4 класса гимназии.

§ 2. 16 июля сего года из гор. Кисловодска проживающий у родителей по Шереметьевской ул. № 3 Александр Владимирович Комаровский 16 лет отправился на Царицынский фронт без согласия родителей.

§ 3. 12 июля сего года из завода Акционерного Общества «Саломас» в гор. Екатеринодаре скрылся от родителей Василий Пондопуло 13 лет, гимназист 3 класса. Приметы его: темный шатен, одет во френч, при форменной гимназической фуражке» (л. 134);

– «13 сентября сего года из гор. Одессы от родителей скрылся Лев Ковяр 13 лет. Части войск, в коей состоит упомянутый в объявлении Лев Ковяр, надлежит направить его к родителям в гор. Одессу» (л. 181 об);

– «24 августа сего года скрылся от родителей, проживающих в гор. Ессентуках (курорт), Федор Петрович Булачков, 13 лет, гимназист Ессентукской мужской гимназии» (л. 156 об.);

– «Командиру части войск, в коей находится мальчик 13 лет Иван Грязный, надлежит отправить его в город Армавир Петроградскую улицу, дом без номера, а мне донести. Приметы: рост – средний, волосы – светло-русые, глаза – полукарые, рубаха – белая, босый» (л. 134).

Из этих скупых строк, тем не менее, перед мысленным взором встают славные подростки, порой совершенные дети, с их «розовыми», «чистыми», «круглыми и покрытыми веснушками», а порой «прыщеватыми» (пубертатный период!) лицами, одетые кто во что горазд – иногда в гимназические шинели и фуражки, а иногда и в форменную одежку явно с чужого плеча (в «черной черкеске и красных погонах урядника», в «железнодорожной фуражке»). Кто в сапогах или «башмаках на шнурках», а кто и вовсе «босый», но столь же неудержимый…

Последнее объявление о розыске юного добровольца датировано ноябрем 1919 г. Наступивший затем разгром деникинских формирований подвел черту под попытками этого рода: в документах врангелевского периода мне такие объявления уже не встречались. Но это не значит, что барон Петр Николаевич, лучший из лидеров Белого сопротивления, не осознавал проблему и не искал путей ее решения.

Вообще, надо иметь в виду, что молодежь в России накануне революции представляла собой огромную и чрезвычайно значимую часть населения – почти треть его. И любой российский политик, задумывающийся о будущем страны, не мог не учитывать данный фактор. Врангель видел решение проблемы участия подростков в Белом сопротивлении не в том, чтобы выискивать их в рядах добровольцев и возвращать в родительский дом, а в том, чтобы придать этому молодежному движению организованные формы.

Так, приказом № 3719 от 12/25 октября 1920 г. он постановил: «Принять меры к скорейшему открытию кадетских корпусов и надлежащей постановке в них учебно-воспитательного дела»[27]. Это решение было не случайным, а зрелым, выношенным, ведь полутора месяцами ранее Врангель счел необходимым специально отметить в своем приказе № 3560 от 24 августа / 6 сентября 1920 г.:

«Военные училища и юнкерские школы, как из состава Русской армии, так и казачьи – Донского и Кубанского казачьих войск, подвергшиеся только что серьезному боевому испытанию, выказали столь высокую доблесть, какая по справедливости не может не быть отмечена. Из их действий на полях боя, из их успехов и потерь я убедился, что все эти училища, отлично справившись с возлагавшимися на них делами, готовы и способны и впредь выполнять серьезные задачи по борьбе с врагом за восстановление дорогой Родины.

Вижу, что дело воспитания, а также строевой и тактической подготовки в училищах поставлено правильно, проводится верными руками и стоит на надлежащей высоте.

За такую работу и результаты считаю своим долгом благодарить всех юнкеров, их ближайших руководителей и начальников и всех старших начальников, направляющих деятельность училищ и руководящих ими»[28].

Эти приказы Врангеля, в их сопоставлении, ясно показывают, что главнокомандующий Русской армии прекрасно понимал место, роль и значение молодежи в Белом движении и предпринимал нужные шаги для ее правильной организации. Но, увы, времени для этого история уже не отпустила.

* * *

Какова была судьба тех юношей и девушек, которые оказались в рядах Белой армии, после того, как окончилась Гражданская война и схлынула волна эмиграции, унесшая за рубеж сотни тысяч белогвардейцев? Понятно: кто уехал – в большинстве своем уже не вернулся назад, а принял на себя нелегкий крест апатридов, скитальцев, живших «на чемоданах» в ожидании краха Совдепии, который так и не наступил. Но какая-то часть осталась в России. Что ждало их здесь?

Пример одного из таких оставшихся мне предоставило знакомство со следственным делом моего деда (о коем будет рассказано ниже). По этому состряпанному чекистами делу о «контрреволюционной монархической террористической организации» проходило одиннадцать человек. Двое были приговорены к расстрелу, в том числе мой дед, но второй из двоих – Н. Ф. Яхонтов, племянник легендарного красного генерала А. А. Брусилова – отделался вместо расстрела 10-летним лагерным сроком. Все они пострадали так или иначе благодаря, в основном, излишне откровенным показаниям некоего Александра Георгиевича Бубнова, на личности которого я хотел бы остановиться. Вот что известно о нем согласно протоколу допроса от 23 января 1931 г., сохранившемуся в расстрельном деле № 106754, которое я конспектировал в начале лета 1993 г. в приемной КГБ на Кузнецком мосту.

Александр Бубнов, 1905 г.р., происходил из дворян города Риги; его отец был кадровым офицером царской армии. Как сам подследственный показал при допросе: «В 1918 г. добровольцем вступил в Деникинскую белую армию. Служил рядовым на 5 бронедивизионе тяжелого бронепоезда “Непобедимый”. Там же в Деникинской белой армии служил офицером-подполковником мой отец Г. А. Бубнов. Отец был старшим артиллерийским офицером бронепоезда “Непобедимый”». Обращу внимание читателей: в 1918 г. младшему Бубнову было всего 13 лет – как раз наш случай!

Но что произошло потом? В 1919 г. части, в которых служили отец и сын, были разбиты Котовским; они ушли в Польшу, попали в лагерь, бежали через Бугольмин, Вену, Болгарию, Константинополь – в Крым, к Врангелю. Отец в 1920 г. успел уплыть морем в эмиграцию, а 15-летний Александр остался с матерью, братом и сестрой в Ялте. Поступил там служить рабочим в детскую колонию, скрыв все прошлое. А это, между прочим, означает, что все чудовищное избиение белогвардейцев, оставшихся в Крыму, происходило у него на глазах. Далее из Симферополя юноша с родными подался в Гатчину, где учился в школе Менценбергера, а потом – в Москву, где работал в колонии им. III Интернационала, а с 1925 г. на заводе «Коса». Предварительно окончил 4 класса фабрично-заводского училища, получил профессию кузнеца. Прошлое Александр Бубнов тщательно скрывал. В 1929 г. ушел от матери, жил на койке у приятеля, а в сентябре 1930 г. переехал жить в клуб завода «Коса» на Ярославское шоссе.

Однако подобное тянется к подобному – и Бубнов оказался в одной компании с моим дедом, белогвардейцем-эмигрантом, вернувшимся в 1922 г. с женой из Константинополя в Россию. С ним Бубнов познакомился через своего младшего приятеля Л. С. Сигина, из мещан г. Ленинграда, моториста отдела Мосмеханизации с тремя курсами рабфака, комсомольца с 1927 г., чьи свидетельские показания сыграют в деле роль доноса. Когда Сигин, только что окончивший школу, жил при матери в Клязьминском детском доме, где служил воспитателем мой дед, Бубнов приехал туда к Сигину в гости и так познакомился с дедом.

Их неизбежно должно было сближать и общее белогвардейское прошлое, и общность происхождения – из офицерских дворянских семей. Когда дед с женой и маленьким сыном переехал в Москву, знакомство, по-видимому, продолжилось, Бубнов вошел в общий приятельский круг, стал проводить с ним совместные досуги. Хотя дед мой утверждал на допросе, что редко виделся с Бубновым и не поддерживал с ним знакомства, но из показаний Бубнова выходит другое.

Ордер на его арест был выписан еще 20 января 1931 г., раньше всех других подельников. На анкете, заполненной при аресте, он приписал: «Причин ареста абсолютно не знаю. Прошу поскорее объяснить мне. На все, что знаю, отвечу».

И ответил. Столь подробно, что утопил всех, себя в том числе. Именно его показания, на мой взгляд, в наибольшей степени погубили всех сопричастных к этому делу. На основании этих показаний, данных 23 и 27 января, были произведены и все прочие аресты. В частности, он рассказал под протокол:

«Мне известно, что в Москве сгруппировалась активная антисоветская группировка, состоящая из бывших белых офицеров и бывших кадетов: Севастьянова Б. А. – бывшего офицера флота Деникина и Врангеля армии, сына генерала Краснова, имени не знаю, ибо мне о нем сообщил по секрету Севастьянов, сыновей бывшего, кажется, жандармского полковника Струковых Сергея и Николая Михайловичей, Кишкина М. Н. – бывшего офицера – как говорил Севастьянов, служащего в Свердловском университете (т. е. имени Свердлова. – А.С.)…

Все перечисленные лица в любую минуту смогут выступить против советской власти и, мне кажется, что они своей контрреволюционной деятельностью выражают тесно спаянную контрреволюционную организацию…» (листы дела 102–104).

27 января Бубнов дал дополнительные показания:

«Я входил в группу лиц, контрреволюционно настроенных, занимающихся распространением всевозможных провокационных антисоветских слухов в разных кругах советской общественности.

Входящие в эту группу лица настроены крайне контрреволюционно, часто собираясь под видом совершенно невинных вечеринок на своих квартирах, где в разговорах критиковали советские мероприятия, выражали крайнее возмущение политикой советской власти, в частности выражали недовольство по вопросам лишения избирательных прав бывших людей, перестройства сельского хозяйства и ликвидации, в связи с этим, кулачества как класса, не верили в возможность выполнения пятилетнего плана народного хозяйства, распространяли слухи об арестах и репрессиях со стороны ОГПУ…

Эта контрреволюционная группа возглавляется бывшим морским офицером, служившим в рядах белой армии, отъявленным монархистом Севастьяновым Борисом Александровичем, который кроме этих контрреволюционных стихотворений он имеет очень много их спрятанных. Кроме того Севастьянов отъявленный антисемит…

Когда мы собирались, Севастьянов нас, молодежь, в т. ч. и Струковых, называл своей гвардией и смеялся над комсомольцами. Он уговаривал комсомольца Сигина Л. С. …выйти из комсомола, ибо организация комсомольская из себя представляет болото, объединяющее молодежь, ни к чему не способную, просто бузотеров-болтунов, из-за этого Сигин даже порвал с Севастьяновым связь…

Припоминаю, что еще до 1927 г. как-то в разговоре со мной Севастьянов выразил желание принять участие в террористических актах против представителей советской власти – Сталина и всех вообще членов правительства. В этот момент нас, молодежь, выходцев из бывших людей, он называл доблестной нашей гвардией…

Севастьянов своими действиями, рассказами о прошлом захватывал в целом нас, молодежь, ибо я сейчас еще припоминаю, как я невольно к нему располагал. Было приятно говорить с Севастьяновым на любую тему, т. к. он, кроме рассказов о своих боевых подвигах у белых, о том, как рубил красных матросов, и еще много рассказывал об иностранной жизни, ибо он хорошо образован, владеет несколькими языками» (листы дела 112–113).

С этого допроса началась вся последовательная раскрутка дела, обернувшаяся непоправимыми последствиями для одиннадцати человек, включая невольного доносчика. Такой оказалась плачевная трансформация бывшего юного белогвардейца, силою обстоятельств ставшего свидетелем смертоносного кошмара в залитом кровью Крыму, а затем оказавшегося под советской властью, вынужденного перекраситься, переродиться, сменить «шкуру», надеть маску, которая незаметно приросла к лицу.

Конечно, страшная, наполненная труднейшими жизненными перипетиями собственная судьба в данном случае его не оправдывает. Возможно, он надеялся легко отделаться, жалея свою молодую жизнь, с таким трудом сохраненную. Но ничего себе не выторговал, сдавая друзей, – получил в итоге собственной излишней откровенности 10 лет исправительно-трудовых лагерей, которые отбывал на строительстве Беломоро-Балтийского канала в Медвежьегорском районе Карельской АССР. Дальнейшая судьба его была ужасна, поскольку Бубнов, так и не выйдя, по-видимому, на свободу из лагеря, был вновь судим 20 ноября 1937 г. тройкой при НКВД КАССР, обвинен по статье 58—4–8—11 и расстрелян 9 декабря того же года (реабилитирован 23 мая 1974 г. ВС КАССР). Место захоронения – ст. Медвежья Гора (Сандармох)[29].

Эта трагическая судьба не может, разумеется, служить поводом для какого-либо обобщения: вот, мол, чем кончили те, кто так хорошо начинал в роковую для Родины годину. Она лишь напоминает о том, в какие жуткие тиски могли попасть те юноши и девушки, которые, искренне начав свою самостоятельную жизнь с честного выбора по уму и сердцу, оказались затем в лагере побежденных и были раздавлены не знавшими пощады победителями.

Однако есть в этой частной истории, конечно, и более масштабный аспект, выходящий за рамки единичной жизни. Ведь в те переломные годы, с 1917 по 1920-й, когда в России совершалась революция и разверзалась бездна Гражданской войны, так и не закрывшаяся по сю пору, поистине решалось все будущее нашей страны. В этом решении непременно должна была участвовать и участвовала русская молодежь, поскольку это самое будущее страны – это и была ее грядущая жизнь, пространство сбывшихся и несбывшихся надежд и ожиданий. Разным политическим фракциям молодежи будущее виделось по-разному. Но одна из этих фракций оказалась после 1920 г. в целом выключена из процесса строительства новой России и уже не могла влиять на него.

* * *

Нет правил без исключений. Не всегда, конечно, судьбы бывших юных белогвардейцев складывались в Советской России так трагично, как у А. Г. Бубнова. И не все те юноши и девушки лишились возможности участвовать в судьбах своей Родины. Чтобы уравновесить наши представления о той ситуации, приведу пару примеров противоположного исхода.

Во-первых, вспомним великого ученого Анатолия Петровича Александрова, одного из главных создателей отечественного ядерного щита, трижды Героя Социалистического Труда, президента Академии наук СССР (в 1975–1986 гг.), четырежды лауреата Сталинских премий, лауреата Ленинской (1959) и Государственной (1984) премий и т. д. Хотя официальная биография академика хорошо известна, но мало кто знает и помнит о том, что в феврале 1919 г., будучи 16-летним юношей, юнкером, Александров по велению сердца бежал под знамена Деникина, вступил в ряды белогвардейцев, служил у белых пулеметчиком и геройски сражался, заработав три Георгиевских креста. Однако в 1920 г. он не захотел расстаться с Родиной и с риском для жизни решил остаться в Крыму, в эвакуацию не пошел. Это могло ему дорого обойтись, ибо юноша был схвачен красными, над ним висела угроза расстрела. Каким-то чудом Александров сумел не только сбежать из плена, но и выбраться из ловушки, несмотря на то, что Ф. Дзержинский – один из главных организаторов массового красного террора в Крыму – дал такое указание 16 ноября 1920 г. в секретной шифрованной телеграмме: «Примите все меры, чтобы из Крыма не прошли на материк ни один белогвардеец… Из Крыма не должен быть пропускаем никто из населения».

Судьба хранила будущее светило русской науки – в 1930 г. он окончил физфак Киевского университета и в дальнейшем стал одним из лидеров мировой физики. По-видимому, годы большого научного и личного успеха ученого, убедительные победы Советского Союза в войне и на трудовом фронте сказались на убеждениях академика, а может быть, сыграли роль и карьерные соображения, но в 1961 г., спустя 40 лет после спасительного бегства из взятого красными Крыма, Александров вступил в ряды КПСС и даже стал со временем членом ЦК КПСС (1966–1989).

Во-вторых, я хотел бы вспомнить известного советского писателя, поэта, драматурга и сценариста Евгения Львовича Шварца (1896 г.р.). Его фильмы, пьесы пользовались в СССР большим успехом, особенно в годы «оттепели» были популярны «Дракон» – впоследствии Марк Захаров снял по этой пьесе фильм «Убить Дракона» – и «Тень». Демократически настроенная интеллигенция связывала их пафос с протестом против фашизма, сталинизма и вообще любой диктатуры (в 1977 г. я писал диплом на филфаке МГУ по этим пьесам). Писатель был вполне благополучен и при Сталине, и при последующих правителях, и никто, насколько известно, не попрекал его участием в Добровольческой армии (правда, «Тень» в 1940 и «Дракон» в 1944 гг. были запрещены сразу после премьер, но никакие гонения за этим не последовали). А ведь не просто участником был Евгений Шварц: он вступил в белогвардейцы в самом начале Гражданской войны и даже был «первопоходником» – совершил легендарный Ледяной поход вместе с генералом Корниловым и в дальнейшем был на этом основании окружен особым почетом в рядах Белой армии[30]. Что не помешало ему при советской власти стать успешным литератором.

Наконец, в-третьих, я хотел бы вспомнить замечательного писателя, переводчика, журналиста и детского поэта Самуила Яковлевича Маршака. В годы Гражданской войны Маршак был уже не первой молодости – он родился в 1887 г. и в 1920 г. ему было 33 года – но, все-таки, даже формально еще может считаться молодым. Так вот, не мешает вспомнить, что этот прекрасный поэт, на стихах и сказках которого выросло уже много поколений детей в нашей стране, в те страшные годы сделал свой нравственный и политический выбор, примкнув к Белой армии и поставив свой талант на службу Белой идее[31]. Как пишет его биограф И. Куценко, «С. Я. Маршак заявил о своем прибытии в Екатеринодар в середине октября 1918 г. В местной газете “Родная Земля”, которую издавала группа членов разогнанного Учредительного собрания России, он поместил свои первые, написанные на юге, четыре стихотворения». Сообразно своим дарованиям и убеждениям, он в 1919 г. постоянно работал в деникинской газете «Утро Юга», выходившей в Ростове-на-Дону и Екатеринодаре; в те годы Маршаком были написаны в немалом количестве стихи «резкого антисоветского звучания». Например, такие:

Когда в августе 1920 г. Екатеринодар (ныне Краснодар) окончательно попал под власть большевиков, Маршак удержался в городе в качестве преподавателя английского языка факультета общественных наук только что открытого Кубанского университета. Так начался его успешный путь советского интеллигента. На этом пути он не был ни ущемлен, ни репрессирован, никто не попрекал его белогвардейским прошлым и стихами, подобными вышеприведенному. Как и Шварц, он умер в своей постели – знаменитым и вполне благополучным, пользуясь любовью и поклонением миллионов читателей. Нельзя исключить, что в годы торжества юдократии (1920–1936) национальное происхождение служило для них своего рода охранной грамотой. Но я думаю, что Маршак, как и Шварц, всю жизнь чувствовал себя небезопасно, как бы «на крючке» у своего белогвардейского прошлого, никогда не забывал о нем и о той незримой печати, что горела у таких, как они, на самом сердце.

Этих трех красноречивых примеров достаточно для понимания: несмотря на то, что в целом Россия понесла очень большие нравственные, духовные, интеллектуальные и т. д. потери от гибели и ухода в эмиграцию антикоммунистической молодежи, некоторым из тех, что оказались в стане побежденных, удалось впоследствии включиться в созидательный процесс на благо Родины и народа. Пройдя весьма суровую закалку, они выжили, выстояли и даже творчески состоялись при советской власти, за что им честь и хвала. Но тех, кто пал на полях Гражданской войны под белыми знаменами, тех, кто бежал из России, спасая свою жизнь и свободу, тех, кто был впоследствии третирован вместе со всеми «бывшими людьми», загнан в социально-политическое гетто или репрессирован карательной машиной большевиков, – всех их не вернешь и задним числом не поставишь в ряды строителей России XX века. Их энтузиазм, их силы и дарования в лучшем случае достались другим народам и странам, в худшем – просто расточились, остались без применения, ушли в песок…

Эта потеря велика и, увы, невозвратна.

ЖИВЫЕ КАРТИНЫ ПРОШЛОГО – ИЛЛЮСТРАЦИЯ ПО ТЕМЕ

Выше я вкратце рассказал историю учреждения ордена Святителя Николая Чудотворца. Одним из кавалеров этой редкой награды (всего около 330 награжденных) был, судя по его собственным показаниям на допросах в феврале – марте 1931 г., мой дед Севастьянов Борис Александрович. О своем награждении он узнал уже во время эвакуации в ноябре 1920 г., документального подтверждения этого факта мне обнаружить не удалось. Однако, во-первых, такое награждение – это не то, чем можно было бы попусту хвастать, попав в руки безжалостного врага, готового притянуть каждое лыко в строку. Понятно, что такое обстоятельство могло только усугубить положение подследственного, отяготить его обвинение. Во-вторых, награждение состоялось в спешке и сумятице последних дней перед отплытием из Крыма в Константинополь, а возможно, уже прямо в море, когда врангелевской канцелярии приходилось заниматься куда более экстренными делами и порядок ведения бумаг был нарушен. А в-третьих, документально установленные мною факты, особенно в сравнении с имеющимися в наличии наградными листами, свидетельствуют самым красноречивым образом о моем деде как о человеке, чьи воинские достижения и подвиги позволяют утверждать: да, достоин. Об этом я и хотел бы поведать для примера, выразительного и символичного[32].

* * *

Мой дед Борис Севастьянов, сын полковника морской артиллерии А. Т. Севастьянова, доучивался в Морском кадетском корпусе и должен был весной 1918 г. быть произведен в гардемарины. Но в результате Октябрьской революции все пошло совсем не так, как ожидалось. И даже раньше, с Февраля 1917 г.

Еще будучи кадетом, Борис враждебно встретил Февральскую революцию и примкнул к лидирующей правомонархической группировке, сложившейся в Корпусе в первые же дни революции, во главе с руководящим начальствующим составом и тремя десятками активистов. От слов быстро перешли к делу, создав контрреволюционную монархическую организацию, связавшись с лидером русских националистов и правых консерваторов В. М. Пуришкевичем. Целью было создание сети нелегальных монархических организаций среди кадетов и юнкеров, чтобы затем приобрести оружие и готовить свержение новой власти и восстановление монархии. Но после того, как закончилось продовольствие и был арестован начальник Морского училища контр-адмирал В. А. Карцов[33], кадеты вынуждены были сложить оружие, так ничего и не свершив.

Тем не менее, положенную практику в мае, июле и августе 1917 г. Борис прошел на эсминце «Внимательный» в Гельсингфорсе, где не раз, надо полагать, встречался со старшим братом Георгием, мичманом с эсминца «Механик Зверев», известным тем, что выгнал со своего судна делегацию Центробалта, возглавлявшуюся Федором Раскольниковым[34]. Был ли Борис свидетелем «бунта» Георгия против Центробалта – точно знать нельзя. Но настроение старшего брата, его резко отрицательное отношение к революции, информация о провокациях и кровавых большевистских расправах над офицерами в Гельсингфорсе, о столкновении Георгия с Раскольниковым и Дыбенко – все это, без сомнения, стало Борису хорошо известно. Его отношение к «красным» должно было сформироваться вполне однозначно уже тогда.

В протоколе допроса деда есть такие слова об этой гельсингфорсской практике: «Припоминаю, что во время моего отсутствия из военного училища в 1917 г. в мае месяце я, вращаясь среди революционно настроенных военных, солдат и матросов, помимо всякого желания одел красную ленточку, а когда вернулся снова в военное училище – изорвал ее на куски, чем самым доказал своим единомышленникам по монархической организации, что остаюсь преданным монарху, после чего мои товарищи перестали меня бойкотировать» (листы дела 32–33). Какая прелесть! Он, кажется, до конца дней стыдился своего поведения и даже на допросе в ОГПУ оправдывался за эту ленточку, храня верность былым убеждениям, хотя не ко времени и не к месту …

Октябрьская революция только многократно усугубила проблемы юного кадета. Перспектива служить большевикам не манила, мягко говоря.

В феврале или марте 1918 г. Борис, во власти мрачных чувств, писал своей старшей сестре Александре: «Теперь такое время настало, что, заглядывая в будущее, не только даже серых будничных дней не видишь (я уже о светлых и не говорю) но и не видишь, кроме тьмы, ничего… Подумываю я взять из корпуса свои бумаги, хотя до окончания остался месяц с небольшим, но окончание даст лишь звание “гражданина офицера”, т. е. наложит на меня известные обязательства, а я хочу быть вольным, как птица, ибо недаром говорится, что «каждый есть скульптор личной своей жизни». В письме есть горькие строки о «всей той гадости, которая царит теперь всюду». Рухнула ясная, отлаженная, полная смысла жизнь…

Большевики, однако, обогнали Бориса в его намерениях, попросту разогнав кадетские корпуса и юнкерские училища, справедливо видя в них рассадник контрреволюции. В отличие от старшего брата, на которого хотелось равняться, Борис не был торжественно выпущен из привилегированного Морского корпуса корабельным гардемарином и не получил назначения, к которому так готовился. В марте 1918 г. Борису таки пришлось просто забрать свои документы, но… из уже закрытого большевиками Морского корпуса. Рассыпалась и кадетско-юнкерская монархическая организация.

Картина мира и перспектива жизни, дотоле ясные и понятные, стремительно менялись. Начиная с декабря 1917 г., когда он был еще в Петербурге, в Корпусе, ему уже стали делать предложения нелегально отправиться на Дон[35] или же принять участие в террористической организации против членов советского правительства, которая возглавлялась Савинковым. Борис тогда отказался, не дозрел еще.

Осенью 1918 г. Борис ненадолго оказался в г. Новгороде во вновь организуемой речной красной флотилии. По сведениям ЦГА ВМФ: «Севастьянов Б. А. 14 октября 1918 г. направлен Штабом Балтийского флота в распоряжение начальника Волхово-Ильменской военной флотилии и с 19 октября по декабрь 1918 г. значится в списках личного состава 1-го отряда этой флотилии чином для поручений при начальнике отряда. 30 декабря отчислен от службы и из списков флотилии ввиду расформирования ее 1-го отряда и направлен в распоряжение Штаба Балтийского флота»[36].

Прибыв в Петроград на Новый 1919 г., Борис оказался в атмосфере хаоса и распада, бессмысленного и беспощадного русского бунта. В котором легко было потерять себя, встать на сомнительный путь.

Пришло время определяться. Всё неожиданно решилось в считаные дни. В Петрограде Борис попал во власть случая, поскольку зашел на курсы Усовершенствования комсостава – бывшие офицерские классы, чтобы поинтересоваться насчет работы, а встретился там со знакомым: выпускником Морского корпуса мичманом Борисом Алексеевичем Эвертом[37]. Который в очередной раз поставил Бориса перед выбором, предложив ему бежать нелегально на юг в ряды Белой армии, гарантируя документы и деньги. Видимо, к тому времени дед уже достаточно насмотрелся всякого у красных – и созрел для судьбоносного решения. На этот раз он дал свое согласие.

Родителей спрашивать не стал. По его словам: «Семья моя о моих планах и отъезде ничего не знала, и мы из Ленинграда выехали на Жлобин и Оршу 14.01.19 г.».

В январе 1919 г. Донская и Добровольческая армии были уже объединены в Вооруженные силы Юга России, это была грозная армия не покорившейся большевикам страны. Туда Борис и устремился всей душой, отвергавшей большевизм.

В материалах допроса деда находятся живописные подробности его одиссеи, некоторые из них стоит упомянуть здесь.

Но прежде всего – документ:

«На 1919 г. значится мичманом в списках личного состава Морской обороны Азовского побережья (белых) в следующих должностях: на апрель и май – командир дивизиона моторных катеров-истребителей, на июнь – командир парохода “Гидра”.

Приказом главнокомандующего Вооруженными силами на Юге России № 47 от 25 апреля 1920 г. произведен за боевые отличия в лейтенанты»[38].

Сведения эти не только скупы, но и не вполне точны, как выяснилось мною при дальнейших исследованиях. Что стоит за ними?

Молодые люди добирались к белым своим ходом, как могли, в разбитых поездах, в теплушках. Не обошлось без приключений. Выйдя на полустанке где-то в заснеженной степи умыться утром, они по сохранившемуся на них красному шелковому белью были опознаны как офицеры и взяты под арест петлюровцами. По словам Владимира Колниболоцкого, разделявшего с Борисом заключение в Бутырках в 1931 г., а в 1982 г. встретившегося с моим отцом и многое рассказавшего под диктофон: «Их привели в комендантский пункт. Там сидел петлюровец в голубом… яро украинского вида, с чубом и очень таким ярким… и говорил по-украински. Он посмотрел их документы, улыбнулся, порвал их и начал писать новые. Написал уже по всей форме и сказал, что с вашими документами вы далеко не уедете – вот вам. Это был белогвардейский агент у петлюровцев. И они отправились дальше, приехали на Юг».

В ходе допроса в 1931 г. Борис показал: «Фронт мы переходили нелегально трижды: первый раз “Петлюра – красные”, второй раз “Петлюра – Григорьев” и третий раз Петлюры и Деникина. Несмотря на трудности мы в Одессу приехали благополучно около 15.02.19 г.». Выяснилось, однако, что в Одессе на флоте вакансий нет. Приключения продолжились.

* * *

Период службы и боевых действия деда в Белой армии частично излагается ниже по его собственным показаниям. Это был славный путь, отмеченный назначениями (начальник дивизиона катеров, командир корабля, лейтенант, старший лейтенант) и наградой (орден Святителя Николая Чудотворца). Но есть несколько эпизодов, которые мне удалось обнаружить в иных документах и даже в литературе. Они заслуживают воспроизведения.

Борис прибыл в Белую армию в критическое, трудное для нее время. Как писал в своем приказе № 500 от 18 марта 1919 г. А. И. Денинкин: «Города, деревни и станицы переполнены дезертирами и уклоняющимися от воинской повинности, в то время, как армии истекают кровью в последней, может быть, борьбе».

«К весне 1919 г. в Крыму было три силы: союзники (мощная французская эскадра под командованием адмирала Амета, сухопутные войска полковника Труссона и несколько тысяч греков); Крымско-Азовская армия под командованием генерала А. А. Боровского и слабейшее – не обладавшее реальными возможностями для поддержания своей власти – правительство С. С. Крыма[39]. Было очевидно, что если добровольцы и союзники откажутся от участия в защите полуострова от большевиков, то правительство Соломона Крыма падет – своей вооруженной силы у него не было»[40].

Тем временем большевики, не встречая фактически никакого сопротивления, вели хорошо организованное и спланированное наступление. В конце марта 1919 г. началась эвакуация Симферополя, а 5 апреля союзники заключили с большевиками перемирие. 15 апреля французские и греческие войска стали покидать Крым.

Судьба Крыма, Керчи, Крымско-Азовской армии висела на волоске. 5 апреля 1919 г. правительство Крыма было вывезено в Туапсе и Новороссийск. Одновременно 4–7 апреля 1919 г. произошла эвакуация морем из Одессы воинских контингентов Антанты, а также местной администрации и гражданского населения, бежавших от лица красных. В результате Одесса оказалась занята малочисленными отрядами атамана Григорьева (тогдашнего союзника Красной армии), порядка всего полутора тысяч человек, которым достались огромные трофеи. Для белых это была очень большая потеря, почти катастрофа.

А вскоре, начиная с 1 мая, Красной армией оказался занят весь Крым, и только Керченский полуостров оставался в руках белогвардейцев, которые смогли удержать Акмонайский перешеек – ключ к полуострову. А на остальной территории возникла Крымская Советская социалистическая республика, было создано красное правительство, временным председателем которого стал Дмитрий Ульянов – младший брат Ленина, а должность наркомвоенмора исполнял Павел Дыбенко, имевший репутацию душегуба.

Первая попытка перехода белых в контрнаступление была предпринята уже 27 апреля, но особого успеха не имела. Красные по 24 июня 1919 г. удерживали Крым.

Именно в эти трудные для Белого дела дни дед Борис оказался в самом пекле, на острие белой контратаки, он рвался в бой. Доблестный мичман Севастьянов не раз упоминается в документах той раскаленной эпохи.

Но кто и когда именно сделал Бориса мичманом, коли он, формально не окончив Морской корпус, не бывал даже гардемарином, а лишь «чином для поручений»? Вопрос любопытный, поскольку никаких сведений о том, что мичманом его назначили красные, нет.

Прибыв в Одессу в первой половине февраля, Севастьянов и Эверт не смогли сразу устроиться на службу из-за отсутствия вакансий. Пришлось поступить в качестве охранников на пароход, перевозивший из Одессы несколько ящиков денег для Белой армии в Мариуполь. Как выяснилось по архивным материалам, это был транспорт № 131 «Маргарита», что следует из списка лиц, находящихся на его борту, где под № 52 числится мичман Борис Эверт, а под № 58 мичман Борис Севастьянов. Но Эверт-то официально получил мичмана еще в 1916 г., а вот дед…

Это самый первый из всех обнаруженных документов, где дед фигурирует в чине мичмана. Рапорт № 88 на имя главного интенданта Новороссийска с просьбой о «зависящем распоряжении» насчет выдачи сахара, к которому прилагался указанный список, имеет дату по старому стилю 19 февраля[41]. Таким образом, поскольку «Маргарита» была в пути целую неделю, следовательно, 13 февраля 1919 г. по старому стилю Борис Севастьянов уже называл себя мичманом. То есть, с самого прибытия.

Это чин закрепился за ним в следующем документе, выданном уже в Симферополе, на котором стоит дата 16 февраля[42].

С тех пор и до повышения в чине Борис Александрович всюду также именуется мичманом. Но из всего сказанного следует только одно: в этот чин он произвел себя сам в момент представления по прибытии из Петрограда в Одессу. Ничего другого предполагать не приходится. Знал ли Эверт про такое самозванство, неизвестно, но, видать, промолчал.

Впрочем, что ни делается – все к лучшему. Звание мичмана дед Борис поистине не постыдил. Своим доблестным поведением он внес существенный вклад в отвоевание Крыма у красных, которое состоялось при его активнейшем участии. Вот один из обещанных эпизодов, который удалось найти вне допросных листов (на следствии Борис предпочел о нем умолчать).

Когда началась эвакуация местностей Крыма, Бориса вызвал генерал-квартирмейстер Коновалов и как моряку предложил вывести из Феодосии в Керчь три катера (Феодосию ждала скорая сдача, а Керчь стойко держалась). Команду для этих катеров предложил взять из состава мотокоманды. Борис взял с собою 15 человек. Катера оказались совершенно в негодном состоянии и требовали немедленного трехдневного ремонта. Штаб армии на это согласился. Все это произошло в конце марта 1919 г., как о том свидетельствует архивный документ[43].

В документах Военно-морского архива на апрель и май 1919 г. дед значится мичманом в должности командира дивизиона моторных катеров-истребителей, а в июне командиром парохода «Гидра». Но в действительности пароход появился много раньше, предположительно в конце апреля 1919 г. Таким было первое серьезное назначение деда, и он его вполне оправдал.

8–9 мая защитникам Керченского полуострова пришлось выдержать вылазки красных партизан, обосновавшихся в каменоломнях близ города. После подавления этого выступления белые войска готовились к атаке 10 мая, но сроки были перенесены, и общее наступление началось лишь 18 июня. Однако частичный успех у белых был уже в мае, причем именно благодаря Борису Севастьянову: 11 мая 1919 г., командуя пароходом «Гидра», он спас шедших в наступление лейб-драгун и решил судьбу боя у хутора Чабаненко на Арабатской стрелке. Об этом есть надежное свидетельство.

В 1928 г. в Париже начал выходить выпусками сборник «Лейб-драгуны дома и на войне», где в первом же выпуске размещены мемуары Н. Главацкого «От Азовского моря до Курской губернии туда и обратно. Воспоминания о походе Лейб-гвардии Драгунского эскадрона Добровольческой и Русской армии в 1919 и 1920 гг.», там автор «набросал… отрывки своих личных воспоминаний». Он, в частности, пишет про 1919 г.:

«4 мая лично прибывший в Акманай начальник штаба полковник Шукевич передает приказ о наступлении вновь сформированного так называемого Арабатского отряда под командою полковника Римского-Корсакова. Отряд этот, состоящий из Л.-гв. Драгунского эскадрона с приданным ему пешим полуэскадроном св. Кирасирского полка кир. Ея. Вел. (поручика Максимова), двумя катерами, “Барабанщиком” и “Верой”, вооруженными легкой пушкой и 4 пулеметами (плоскодонные, они должны двигаться по мелкому Сивашу), – со стороны Азовского моря отряду должны содействовать огнем и всячески помогать связью с английской эскадрой, передвигающейся на север вдоль стрелки, параллельно движению Арабатского отряда, вооруженные пароходы “Гидра” и “Гр. Игнатьев” <..>

На рассвете полуэскадрон, шедший в голове, обстреляв заставу красных, отбросил их к Чакраку. 10-го, после перестрелки, длившейся сутки, красные, занимавшие высоту к северу от Чакрака, отошли за Сиваш, а полуэскадрон занял деревню… Полуэскадрон полковника Александровского 11 мая, выдвинув охранение нескольких пеших постов вдоль Сиваша и поперек стрелки, занял к вечеру хутор Чабаненко… У самого хутора случайно стал с 2-мя гочкисами[44] и 4-мя пулеметами пароход “Гидра” под командой мичмана Севастьянова, с 12 человеками экипажа…

В 11-м часу ночи посты открыли стрельбу и загрохотали залпы и пулеметы со стороны Сиваша. С среднего поста прибежал драгун и донес, что впереди наступает цепью большевистский десант, силой человек в 300. Как они высадились на берег и неслышно подошли, не удалось вовремя заметить, так как стояла абсолютно черная ночь, а ветер дул на Сиваш. Тотчас же заняв окружающий хутор частокол и лошадей спрятав во дворе, где было два выхода, полковник Александровский открыл огонь пачками[45]. В то же время с моря, в самый центр большевиков, было выпущено по личному почину мичмана Севастьянова, сразу оценившего обстановку, несколько очередей из пушек и пулеметных лент. Результат получился поразительный. Опешившие красные, думавшие уже забрать “кадет” голыми руками, дрогнули и, повернув, стали палить пачками друг в друга, в упор, ничего не видя в темноте. Драгуны, оставив лошадей во дворе, отошли к морю, а несколько даже влезли в воду. Удачно проскочивший назад конный ординарец успел сообщить о случившемся в Чакрак, и главные силы тотчас вышли на выручку. Большевики, под продолжавшимся дождем пуль из “Гидры” и залпов из-за частокола со стороны драгун, теряя и от собственных пуль своих, бежали на Сиваш, торопясь уплыть на ту сторону, и побросали своих раненых и убитых…

Чудом спаслись благодаря панике среди красных и умелому огню “Гидры” лейб-драгуны. Этим столкновением отряд был подготовлен к дальнейшему удачному выходу из стрелки»[46].

Не знаю наверняка, но похоже, что этот столь успешный бой был боевым крещением деда. В данном свидетельстве речь идет о мае 1919 г., все основные его подвиги были еще впереди, но уже и тут он предстает как инициативный, храбрый, умелый и лихой командир, способный изменить ход событий, и отличный боевой товарищ.

* * *

В дальнейшем силою обстоятельств самопроизводство Бориса Севастьянова в мичманы (при том, что он и в гардемарины-то не был произведен обычным порядком) было раскрыто деникинской службой контрразведки, но с учетом его боевых заслуг данный факт не только не повлек за собой разжалования, но и был легитимирован задним числом. Как свидетельствует архивный документ, приказом главнокомандующего ВСЮР А. И. Деникина № 2103 от 30 августа 1919 г. ряд старших гардемаринов был произведен в мичманы. Среди них – окончивший Морское училище старший гардемарин Севастьянов Борис[47]. Но уровень его полномочий временно понизился: в конце августа деда отправили в речную Волжскую военную флотилию под Царицын[48], где дали командовать катером.

Со слов В. А. Колниболоцкого известно, что Борис Александрович совершил «несколько набегов по Волге на пристани и на корабли советские». Это похоже на деда, он был инициативен и не мог сидеть в ожидании приказов сложа ручки, хотя мог и не рассказывать всего следователям. Но так или иначе, а в ноябре 1919 г. под натиском красных флотилия поспешно отступила, так как личный состав был отправлен вперед в Мариуполь, то катера попали в плен. Чтобы и самому не попасться в руки врага, дед с командой, брошенные при бегстве белых на произвол судьбы, без катеров, едва ушли из Мариуполя на какой-то рыбачьей шаланде. Однако до Керчи, все-таки, добрались благополучно.

* * *

Крым, однако, красные до конца взять в те дни так и не смогли. Генерал Яков Слащёв собрал Крымский корпус из обломков всего и вся и отстоял полуостров. А вскоре барон Врангель, приняв главное командование над Белой армией, сумел вдохнуть в нее новую жизнь, где вновь было место и надеждам, и подвигам. 21 марта барон отправился из Константинополя в Крым, чтобы спасти, что еще было возможно. Вскоре, уже в мае, врангелевцы проявили себя лучшим образом: «Разгром XIII Советской армии показал красному командованию, какая грандиозная работа произведена новым Главнокомандующим в деле организации армии в Крыму, и какую мощную силу представляет возрожденная Русская Армия»[49].

Все это сразу же сказалось на судьбе деда Бориса: люди его типа стали остро востребованы, им было воздано должное. И стоило деду вновь оказаться на переднем крае событий, как он снова развернулся во всей красе своего воинского дарования.

Борис остался в Крыму и продолжал защищать Керченский полуостров, поскольку уже 2 мая по новому стилю принял решающее участие в отчаянно рисковой боевой операции – налете на бухту и порт Мариуполя, окончившемся для белых триумфально: один из боевых кораблей красных был потоплен прямо у причала, а другой – уведен из бухты со всем имуществом и вооружением.

Именно этот, один из ряда его подвигов весны – лета 1920 г., даже вошел в литературу, историческую и художественную, и о нем узнали многие тысячи читателей (конечно, без имени героя). О чем подробно будет рассказано ниже, а здесь я только процитирую «Приказ Главнокомандующего Вооруженными Силами на Юге России «25» апреля (ст. ст. – А.С.) 1920 г. Город Керчь. № 47. По личному составу»:

«Производятся за боевые отличия:

…………………………………………….

В лейтенанты:

Мичман Севастьянов Борис

…………………………………………….

Генерал-лейтенант (Врангель)»[50].

Особо подчеркну: производство в чины совершалось в России либо «по линии» (то есть по выслуге лет), либо «по избранию» (то есть по усмотрению начальства). В данном случае имеет место второй вариант со специальной формулировкой «за боевые отличия». Это, само собой понятно, очень важно.

В следующий раз дед Борис отличился вместе со многими другими, приняв участие в боях, которым посвящен «Приказ Вооруженным силам на Юге России. В Севастополе июня 26 дня 1920 г. № 118»:

«В воздаяние беспримерных воинских подвигов храбрости, отменного мужества и беззаветного самоотвержения, проявленных Вторым Отрядом судов Черного моря, в составе: канонерских лодок “Страж”, “Грозный”, ледоколов “Ледокол № 1”, “Гайдамак”, речных канонерских лодок “Алтай”, “Урал”, катеров: “Мария”, “Азовец”, “Никола Пашич”, “Дмитрий”, “Пантикапея”, “Меотида”, при высадке десанта 23 мая с.г. у деревни Кирилловка и в бою при этой операции за освобождение Родины от врагов ее, награждаю названные суда Отряда вымпелом ордена Святителя Николая Чудотворца.

Главнокомандующий, генерал (Врангель)

Командующий Черноморским флотом, вице-адмирал (Саблин)»[51].

Эта награда не была персональной, но и отделить от нее деда нельзя, ведь упомянутым в списке катером «Азовец» командовал не кто иной, как он. А операция была нешуточной, ведь именно благодаря этому десанту врангелевцы совершили овладение Северной Таврией: «Организованная Русская армия 25 мая перешла в решительное наступление, нанося главный удар группой генерала Кутепова со стороны Перекопа и вспомогательный 2-м корпусом генерала Слащева, высаженного у Кирилловки. В упорных 12-дневных боях XII-я советская армия[52] в составе 3, 15, 52, 29 и латышской стрелковой, 2-ой кавалерийской дивизии, бригады 15 дивизии и запасной кавалерийской бригады были разгромлены…»[53].

Нельзя отделить деда и в целом от славы моряков-белогвардейцев, о которых уже в самом конце славной крымской эпопеи главком Русской армии Врангель в своем приказе № 3578 от 26 августа / 8 сентября 1920 г. высказался с итожащей силой:

«Начиная с мая месяца нами был проведен целый ряд крупных десантных операций… Флот несет одновременно беспрерывную службу по охране Азовского и Черноморского побережья…

Считаю своим долгом отметить блестящую работу флота и принести глубокую благодарность Командующему флотом адмиралу Саблину и всем чинам флота за их беззаветную работу на славу Родины.

Ура Орлам Русским морякам!»[54].

Мой дед Борис Севастьянов был не только смелым, умелым и находчивым военмором, «орлом», но и удачливым. Он быстро ориентировался в обстановке, чтобы принять правильное решение, успех сопутствовал ему в боях. Каких высот он мог бы достигнуть, если бы не революция, перевернувшая всю русскую жизнь с ног на голову!

* * *

В августе 1920 г. дед Борис совершает свой новый подвиг, за который он был не только произведен в старшие лейтенанты, но и отмечен редчайшей за всю Гражданскую войну наградой. Обо всем этом он сам рассказал на допросе так:

«Командуя этим же ледоколом “Азовец” в августе, я был отправлен под Темрюк, занятый красными частями, где должен был поступить в распоряжение командира канонерской лодки “Салгир”…

Вместо “Салгира” навстречу мне вышел пароход мне неизвестный, вооруженный двумя 76-мм пушками и одною 47-мм, а у меня было два 47-мм орудия.

Первый пароход открыл по мне орудийную стрельбу, поддержанный 42-линейной батареей с берега Темрюка. Стрельба велась по мне, из накрытия артиллерийского огня со стороны красных я не выходил около часа десяти минут.

Это вынудило меня вступить в бой с пароходом вдвое сильнее моего и на 35 минуте боя удачно попавшим моим снарядом было нанесено ему поражение (испортил машину и котел), что вынудило пароход выброситься на берег и взорваться (л.д. 43).

С этого момента мой катер (ледокольный катер. – А.С.) в боевых операциях участия не принимал, лишь выходил в дозор. Я же заболел тифом и болел почти до самой эвакуации белых из Крыма…

Во время выхода в море я опять получил производство за бой с указанным пароходом, т. е. так называемый “августовский бой”, в старшие лейтенанты и награжден орденом “Николая Чудотворца”» (л.д. 43–44).

Дед Борис на допросе, судя по всему, рассказал далеко не все. Темрюк в то время был очень крупной базой сосредоточения сухопутных и морских сил большевиков. Согласно «Разведывательной сводке Штаба Керченского укрепленного района» от 26 июля 1920 г., в Темрюке был достаточно крупный форпост красных, там базировались части 22-й дивизии, «флотилия особого назначения», «до двух тысяч пехоты и до трехсот конных» и т. д.[55]. И бой там произошел далеко не пустячный. На мой запрос РГА ВМФ ответил письмом № 720 от 29 июня 2016 г.: «Утром 14 августа 1920 г. в районе города Темрюк суда Красной армии: минный заградитель “Дон”, сторожевые судна “Данай”, “Пугачев” и истребители “Беспокойный”, “Зоркий”, “Пылкий”, “Смелый” и “Жуткий” столкнулись с неприятельской канонерской лодкой. В результате баржа “Дон” была потоплена неприятельским артиллерийским огнем. Название белогвардейского судна не упоминается. Других столкновений в августе 1920 г. в районе Темрюка не наблюдалось».

Речь, таким образом, явно идет о том самом подвиге Б. А. Севастьянова. Архив не дал никакой ссылки, но понятно, что такие данные могут быть только в боевых хрониках и отчетах красных. Если здесь описан тот «августовский бой», на который ссылается дед и за который он получил старшего лейтенанта и орден Святителя Николая Чудотворца, то становится ясно, что на допросе он сильно поскромничал. В то время как на самом деле ему пришлось схватиться с целой флотилией. Но красные свидетели вряд ли лгут, признавая нелестный для себя факт.

Как деду удалось выиграть бой? Согласно семейной легенде, одновременно Борис Александрович умудрился подавить огнем береговую батарею, о чем на допросе он также предпочел умолчать. Если верить рассказу отца, то был очень жаркий день. Когда внезапно красные начали стрелять, Борис спал в каюте в чем мать родила, и успел только галстук схватить, выбегая на палубу. Так, в одном галстуке на голое тело, и провел это славное сражение…

Судя по примерам награждения, обнаруженным мною в ряде приказов белого командования за 1920 г., хранящихся в РГВА, «августовский» подвиг деда вполне заслуживал награды именно в виде ордена Святителя Николая Чудотворца 2-й степени. Мне пока не удалось отыскать документальное подтверждение об этой награде, и как удостоверить этот момент, я пока не знаю. Кавалеров ордена Святителя Николая Чудотворца, учрежденного 30 апреля 1920 г., всего немногим более трехсот человек, списки известны, но дед в них не фигурирует. Но и не верить сведениям, данным им на Лубянке под протокол, было бы странно, вряд ли он стал бы впустую бахвалиться перед следователем.

А вот подтверждение о производстве в чин имеется, и даже не одно. Старший лейтенант (просто лейтенанта мичман Севастьянов получил за мариупольский набег) Севастьянов Борис Александрович числится в составленном «и.о. помощника В<оенно>.М<орского>. агентства в Турции ст. лейтенантом Дворницким» «Списке морских офицеров и чинов Морского ведомства, находящихся в Константинополе. (По сведениям на 1 марта 1922 г.)»[56]. Кроме того, «ст. лейтенант Севастьянов Б. А.» числится среди действительных членов в «Списке членов Союза морских офицеров в Константинополе к 1 января 1922 г.», опубликованном в Бизертинском морском сборнике[57]. Так же поименован он и в свидетельстве о браке. Все это однозначно свидетельствует о заслуге.

Награждение боевым орденом нередко сопровождалось подобным повышением в чине. Думаю поэтому, что не стоит сомневаться и в награждении, хотя в суматохе эвакуационных дней документ мог затеряться, как и сама награда. Неслучайно дед был извещен о награждении лишь в самый момент эвакуации, при выходе в море: тут не до формальностей было, а уж в эмиграции и подавно.

* * *

Судьба щедро выдала деду весь набор испытаний, «положенных» белому участнику Гражданской войны. Так, совершив свой последний воинский подвиг в августе 1920 г., он заболел затем сыпным тифом и провалялся на койке, борясь со смертью, почти до самого окончания белого сопротивления. Но затем встал в строй и свой последний долг выполнил, будучи помощником командира транспорта «Мечта»[58], принадлежащего частному владельцу, но перевозившего беженцев.

Эвакуация из Керчи, где служил дед, проходила в условиях, невыносимых морально и физически. «Корабли отходили, облепленные людьми, вдвое, втрое перегруженные. Многие не могли даже сидеть, пришлось чуть ли не весь переход стоять плечом к плечу. Запасы воды были мизерны, к концу ее выпили даже из недействующих котлов, с примесью масла». Вспоминает жена кавторанга Всеволода Дона, под началом которого дед одно время служил: «На берегу стояли тысячи людей, умоляющих их взять. Многие бросались на колени с протянутыми руками… Залпы красных были слышны все яснее… В городе стоял невообразимый хаос. Отчалили мы 2 ноября, в Керчи мы были последние»[59]. В своих мемуарах «Мировой кризис» осведомленный Уинстон Черчилль писал: «Не хватало судов и для половины охваченных паникой масс. Дикий неприятель с ликованием вскоре покончил с их последними отчаявшимися защитниками».

До Константинополя шли почти неделю; в море штормило, один эсминец погиб… Именно в море дед узнал о своем новом повышении в звании и о награждении орденом.

В итоге всей военной эпопеи дед оказался в ноябре 1920 г. в Константинополе. В Турции русские были разоружены французами. В качестве платы за расходы по эвакуации из Крыма и дальнейшему содержанию врангелевцев в Константинополе французским властям были переданы русские корабли, среди них 2 линкора, 2 крейсера, 10 миноносцев, 4 подводные лодки, 12 других судов. Все они в конце ноября 1920 г. отправились в Бизерту (порт во французском Тунисе), в том числе пароход «Голанд», отданный было под команду деда. В 1932 г. многие из них были проданы на слом.

В Бизерту идти дед отказался, остался в Стамбуле, вернулся на ледокольный катер «Азовец», который отбил некогда у красных и которым командовал в минувшем августе. Видимо, там он и жил постоянно, но вскоре французы продали катер, а живших на нем русских выгнали на улицу. После чего дед с молодой женой жил неизвестно где, поскольку его не удалось обнаружить в составлявшихся с января по октябрь 1922 г. списках беженцев, проживающих в общежитиях, где числились тысячи лиц обоего пола[60]. Нет его и в покомнатном списке лиц, проживавших в американском Морском клубе[61]. А также в списке лиц, получавших паек от американцев или французов[62]. Без жилья и еды существовать было, конечно, трудно. Но дед не унывал и не складывал руки, предпринимая разные попытки выжить и обустроиться: он со товарищи организовал вначале артель рыбной ловли, а потом и артель грузчиков…

О жизни константинопольских эмигрантов мы достаточно много и, главное, достоверно знаем из прозы Михаила Булгакова, Алексея Толстого, Надежды Тэффи, Аркадия Аверченко, мемуаров Николая Раевского и др. Только чувство юмора и вера в Бога и лучшее будущее спасали русских людей от самоубийства, да и то порой не всегда.

Единственное утешение – в канун Нового года, 31 декабря 1920 г., дед Борис обвенчался с юною сестрой милосердия Таей Забугиной, о чем в нашей семье имеется подлинный документ, который гласит:

«СВИДЕТЕЛЬСТВО

1920 г. Декабря 31 дня ст. ст. (1921 г. янв. 13 н.с.) в церкви Российского Госпиталя в Константинополе повенчаны Российские граждане: старший лейтенант Борис Александрович Севастьянов, православный и девица Таисия Дмитриевна Забугина, 18 лет, православная. Поручителями были: старший лейтенант Владимир Васильевич Дашкевич[63] и поручик артиллерии Василий Владимирович Петров. Таинство брака совершал протоиерей Василий Ковачевич, что с приложением печати свидетельствуется.

Настоятель, Протоиерей Павел Воронов

Печать: священник Павел Воронов

№ 81

Г. Конст. – поль

1920 г. Декабря 31 дня

1921 г. Января 13 дня».

Борис познакомился с Таей уже в Турции, они полюбили друг друга с первого взгляда и очень быстро поженились в местной церкви (сейчас эта церковь стоит за оградой на территории российского консульства, открытого доступа в нее нет). После венчания они связали ленточкой обручальные кольца и бросили в море, по морскому обычаю. Им суждено было на всю жизнь стать единым целым, все тяготы и радости судьбы делить пополам, жена стала Борису навсегда «верным другом», как признавался он сокамернику в Бутырках незадолго до расстрела.

После свадьбы молодая семья более года мыкала горе в огромном чужом Стамбуле. Конечно, русские беженцы старались как-то организоваться, наладить мало-мальски сносную жизнь, они создавали союзы, землячества, чтобы не пропасть поодиночке[64]. Согласно «Списку членов Союза морских офицеров в Константинополе к 1 января 1922 г.», среди действительных членов числится и старший лейтенант Севастьянов Б. А., но это не могло ни сильно облегчить, ни переменить его судьбу.

Вскоре дед с молодой женой решили вернуться в Россию. Потому что не могли и не хотели жить без своей любимой Родины, без своих родных.

* * *

Здесь самое время сказать несколько слов о моей бабке Таисии Дмитриевне Севастьяновой, урожденной Забугиной, дворянке из Ростова-на-Дону.

Таисия родилась в 1902 г. и была на четыре года моложе мужа, но не уступала ему в мужестве и решительности. По семейной легенде, она пятнадцатилетней девочкой в 1917 г. убежала на фронт, на Германскую войну, чтобы поступить в сестры милосердия. Говорят, что отец сгоряча проклял ее за этот безрассудный поступок, нарушивший его волю. Она была самой младшей в семье, пятым по счету ребенком, и лицом больше всего походила на своего отца. Он чрезмерно любил ее и переживал за нее. Узнав о ее побеге, он в сердцах послал ей вслед проклятие, но любовь к младшей дочери была так сильна, что встретив ее на улице в январе 1919 г., когда она проходила через Ростов с армией Деникина, отец умер на месте от разрыва сердца…

Между тем, Тая прошла с честью не только Германскую, но и Гражданскую. Вначале она воевала под знаменами Деникина и была вынуждена эвакуироваться с разгромленными белыми войсками в конце 1919 г. Но как только стало известно, что бразды правления в Крыму принял П. Н. Врангель, она тут же устремилась в Крым, чтобы до конца исполнить свой долг.

В Государственном архиве Российской Федерации, в разделе эмиграции, содержится довольно много списков, где фигурируют сотни, если не тысячи имен тех, кто желал ехать воевать в Крым после призыва Врангеля весной 1920 г. Это были те, кто спасся от большевиков после разгрома Деникина и покинул Россию из Одессы, Новороссийска и проч., разъезжаясь кто куда: в Грецию, в Югославию, в Королевство сербов, хорватов и словен, в Турцию, на Кипр, на Лемнос и т. п. Но теперь они вновь отправлялись в Россию, чтобы продолжить свою борьбу за нее. Это были истинные добровольцы, для них война не окончилась. Они не искали спасения в эмиграции, а стремились обратно при первой же возможности, и ехали с семьями, ехали жены к мужьям – вплоть до рокового октября 1920 г.! Ехали не только воины, офицеры и солдаты, но и врачи, сестры милосердия…

Среди тех, кто из вынужденной эмиграции поспешил вернуться в Россию на пароходе «Константин», отплывшем 14 июня 1920 г. в Севастополь, числится и сестра милосердия Забугина (без инициалов, но другой такой, я думаю, не было)[65]. Откуда она выехала – неизвестно, но точно не из Сербии, Болгарии, не с островов и не из Поти – на тех были отдельные списки. Скорее всего, из Стамбула, который у нас упорно именовали Константинополем.

Прибыв в Крым, Таисия получила новое удостоверение личности, полагавшееся сестрам милосердия по приказу Врангеля № 3035 от 18.04.1920, и оклад жалованья по XIV классу табели «Б» для офицерских и классных чинов. Это были очень маленькие деньги: 8000 р. против 42 000 р. по I классу[66]. Расселяли сестер, как правило, по две в комнате, как и неженатых офицеров.

Хочу подчеркнуть, что бабку никто не заставлял возвращаться на фронт Гражданской войны. Вполне могла податься куда-нибудь в Сербию, а там и в Париж. Но таков был ее свободный выбор. Забегая вперед, отмечу, что она дважды не по своей воле вынуждена была покинуть Россию, эмигрировать, но дважды же своей волей вернулась обратно на страх и риск. Вот такой характер.

Советская власть не давала расслабиться. В 1931 г., после того, как ее муж, мой дед Борис Севастьянов, был арестован и расстрелян в рамках операции «Весна», проводимой Генрихом Ягодой и его подручными, бабку Таю как медработника сослали фельдшерицей в Башкирию (там была вспышка чумы) с малолетним сыном, моим отцом Никитой. Башкирия в 1920-е гг. была, мягко говоря, не самым здоровым местом для жизни. Сразу после окончания Гражданской войны по ней гуляли эпидемия за эпидемией: 33 % коренного населения болело трахомой, 40 % – тифом, 8,3 % – туберкулезом, 5,2 % – сифилисом. В 1921 г. вспыхнула эпидемия холеры: 11,5 тысяч больных; в 1923 г. было выявлено 260 тыс. случаев малярии. И в дальнейшем это был край, где распространялись всякие страшные болезни. Работа Таисии была очень ответственной и напряженной, отнимала все силы и время у молодой матери.

Не миновали заразные болезни и мальчика. В имеющемся в нашем архиве заявлении в ОГПУ от Таисии Севастьяновой указано, что Никитке вскорости был поставлен диагноз «хронической малярии… осложнившейся на нервную систему, ввиду его постоянного одиночества. За время пребывания в Ишлях он перенес несколько инфекционных заболеваний, благодаря ненормальных условий жизни и воспитания. (Население исключительно татаро-башкиры, детского коллектива нет, он остается совершенно один на все время моего отсутствия или даже выездов по району)».

Через год Таисии удалось вырваться из этой страшной ссылки и осесть в Подмосковье, в городе Подлипки, и даже поступить во 2-й медицинский институт на учебу. Пока сын жил то в Ленинграде у своих деда с бабкой, то в Москве у ее сестры, Таисия окончила институт в 1938 г. и выбрала себе распределение заведующей больницей в далекое село Ярцево, на Енисее, в Красноярском крае. По принципу «подале от царей – голова целей». Им, членам семьи «врага народа», надлежало залегать «на дно», таиться и шифроваться. Из этих же соображений она через год махнула еще дальше – в самый Туруханск, на 800 километров ниже по Енисею, за полярный круг, поближе в Ледовитому океану.

Однако, как только началась Великая Отечественная война, она сразу подала заявление на фронт и в январе 1943 г. погибла, гвардии капитан медицинской службы, во фронтовом госпитале под Осташковом – от прямого попадания немецкой бомбы.

Такова судьба моей бабки, дворянской девушки, беззаветно служившей своей Родине в любом ее обличье, независимо от общественного строя и рода правления, и бесстрашно встававшей во фронт против ее самых страшных врагов, как она их на тот момент понимала.

* * *

Но вернусь к судьбе моего деда, чтобы рассказать о самом выдающемся из его подвигов, попавшем в разнообразные летописи нашей страны. Сам он поведал об этом эпизоде на допросе у следователя Ф. Дегтярева, зафиксированном в деле № 106754, которое я конспектировал весной 1993 г. в приемной КГБ[67]. Итак:

«18.04.20 (старого стиля) под 1 мая канонерская лодка “Страж”, канонерская лодка “Грозный”, ледокол “Гайдамак” и катер “Никола Пашич” вышли в море. Среди моря корабли остановились и был созван совет командиров под председательством начальника штаба флотилии старшего лейтенанта Карпова Бориса Владимировича[68], который был на “Волге” (Люби в этом походе не участвовал, был болен, и его замещал ст. лейтенант Дон Сергей[69]).

Я не совещании этом не присутствовал, но по окончании его меня вызвал к себе Дон и передал распоряжение совета этих капитанов о том, что на рассвете я должен на катере, вооруженном двумя пулеметами и командой около 16 человек, под командой Карпова, ворваться в Мариупольский красный порт и захватить с собою какие возможно суда, а что будет захватить невозможно – затопить.

Эту операцию должны будем провести провокационным путем, а именно: наши канонерки будут обстреливать из артиллерии перелетами мой катер с таким расчетом, чтобы снаряды ложились и наносили поражение Мариупольскому порту и этим самым, с одной стороны, дадим возможность красным полагать, что они обстреливают нас, якобы отступающий советский сторожевой катер, чем самым обезопасить наше поражение со стороны красных, а с другой – нанести сокрушительный удар красной мариупольской флотилии и дать возможность нам успешно выполнить эту оперзадачу.

При входе нас в ворота Мариупольского порта, Карпов приказал открыть пулеметный огонь по порту, где находились два корабля, ледокольный катер “Республиканец” и баржа-паровая “Софья Куппа”[70].

Мне было дано вооружение – топор[71], ручная граната, Черепенников – револьвер “Браунинг”, а остальная команда в основном находилась на катере при двух пулеметах.

Не дожидаясь, пока “Никола Пашич” подойдет к “Республиканцу” вплотную, я и Черепенников выскочили на борт “Республиканца”, где ни одного человека не было, на котором оба 47-мм орудия были заряжены, и в пулементе была заряжена лента, и “Республиканец” был на ходовой готовности. Я обрубил швартовы “Республиканца”, подал конец буксира на “Пашич” и с Черепенниковым тут же перебежали на “Софью Куппа”, где также никого не было.

“Софья Куппа” стояла на якоре, но один я якорь снять не мог, начал рубить якорную цепь, в это время совершенно неожиданно для меня из-за угла здания показался красный отряд в 40 человек с пулеметом. Крикнув об этом Черепенникову, я бросил в наступающий красный отряд гранату, которая не разорвалась, что дало возможность минутного замешательства красному отряду, а мне и Черепенникову удалось соскочить на “Республиканца”, которого “Пашич” успел отвести от стрелки, я стал на руле, а Черепенников, пользуясь случаем зарядки орудий, сделал два выстрела по “Софье Куппа”, которая тут же затонула, а мы под сильным пулеметным обстрелом со стороны красных вышли с захваченным “Республиканцем” из порта в море, благополучно прибыв в Керчь на буксире канонерки “Страж”. Тут в Керчи “Республиканец” был переименован в “Азовца”, а я был назначен его командиром, а Черепенников – моим помощником. За этот подвиг я был произведен в лейтенанты, а Черепенников – в поручики».

А теперь несколько слов о том, как этот подвиг отразился в литературе.

В Морском корпусе одновременно с дедом Борисом, но курсом младше, учился юноша Сергей Адамович Колбасьев. В конце 1920-х гг. он каким-то образом снова сошелся с дедом, ненадолго, стал регулярно встречаться с ним в Москве. Возможно, специально наезжая для этого из Ленинграда. Мой отец отлично помнил, как Колбасьев по старому знакомству не раз приходил к его отцу в комнату на улице Малые Кочки, они сидели допоздна, курили, вспоминали старое, и Колбасьев расспрашивал Бориса о его военных приключениях, о Гражданской войне на Азовском и Черном море (где он и сам какое-то время служил, но – у красных). Расспрашивал и записывал. Эти рассказы нужны были ему для реализации собственных творческих планов.

Дело в том, что Колбасьев был незаурядной личностью, заметной, в том числе, в литературном мире как поэт и писатель-прозаик, маринист (псевдоним Ариэль Брайс). 12 февраля 1930 г. он подписал с издательством ЦК ВЛКСМ «Молодая гвардия» договор № 168 об издании книжки «Салажонок», рукопись которой писатель обязывался сдать до 1 мая 1930 г. Содержание будущей книжки в договоре определено довольно расплывчато: «Повесть из морской жизни периода 1920 г. (Гражданская война на Азовском море)»[72]. Книжка повествовала о сироте, малолетнем беспризорнике и бандите Ваське, который прибился к красной Азовской флотилии, сделался юнгой и стал свидетелем того, как «белые бежали со всех фронтов, и красная флотилия их преследовала… Он увидел, к чему флот пришел, увидел Азовское и даже Черное море освобожденным от врага… Он остался на флоте и сам стал командиром». Книжка, понятное дело, предназначалась «для дошкольного возраста», она должна была воспитывать красных защитников рабоче-крестьянского государства от всякой «белой сволочи».

Без встреч с моим дедом эта книга была бы другой; приступая к ней, Колбасьев уже исчерпал возможности бесед с бывшим однокашником. В архиве писателя мне удалось обнаружить план повести «Саложонок» на одном листе, с которого, собственно, и началась работа над книгою. В левом верхнем углу начертано: «Боевые эпизоды», после чего столбиком идет девять пунктов, среди которых первым стоит «случай 1 мая» (то есть именно связанный с моим дедом). Другие эпизоды Колбасьев вполне мог описать по собственному опыту, но тут нужен был рассказ очевидца, моего деда, и этим материалом он, приступая к книге, уже располагал. В результате в книге появились красочные детали, которых нет в сухом материале допроса. Цитирую.

Эпизод начинается с того, что красные солдаты и матросы из порта Мариуполя однажды подались все в город на Первомайскую демонстрацию, оставив минимум личного состава на кораблях. А дальше разыгралось непредвиденное…

«Полным ходом к воротам порта шел небольшой сторожевик под красным флагом. Прямо за его кормой встали два стеклянных столба. Когда они рассыпались, долетел короткий звук разрыва.

– Недолет, – отметил Шарапов и как мог глубже засунул руки в карманы. Помочь “Данаю” было невозможно, а чувствовать руки незанятыми – мучительно.

На корме “Даная” вспыхнул желтый огонь – выстрел. Он отбивался. От кого? – и Васька далеко, почти на самом горизонте увидел два синих силуэта.

– “Страж” и “Грозный”, – сказал Ситников. – Те самые, что обстреляли Таганрог. Кроют шестидюймовками.

Высокие корабли на горизонте были врагом, убегающий сторожевик – своим. Это Васька понял сразу.

– А их крыть нечем, – ответил Шарапов.

Снова всплески под кормой “Даная”. Его кормовая семидесятипятимиллиметровая стреляет беглым огнем, но это бесцельно, – она слаба. Дойдет “Данай” до ворот или не дойдет? И что дальше будет: ведь в гавани тоже могут разбить <..>

Перестрелка прекратилась. “Данай” влетел в ворота, а “Страж” и “Грозный” тем же курсом прошли мимо порта. Теперь они были видны отчетливо: двухмачтовые с толстой трубой и надстройкой на середине корпуса.

Они не стреляли. Бой, значит, кончился.

– Испугались, – облегченно вздохнул Васька, но, взглянув на Ситникова, испугался сам. Ситников был совершенно бледен. Даже глаза его, казалось, побелели.

– Это… это не то, – с трудом выговорил он, – смотри на мостик!

“Данай” резко уменьшив ход, выходил на середину гавани. На мостике у него стоял дальномер, которого раньше не было. Носовая пушка куда-то исчезла. Шарапов медленно снял фуражку и вдруг ударил ею о палубу.

– Это не “Данай”, – крикнул Ситников, и сразу тот, кого считали “Данаем”, одним рывком убрал красный флаг, поднял вместо него белый с синим крестом и заработал пулеметом.

– “Никола Пашич”! Белый катер “Никола Пашич”! Я его знаю! – кричал со стенки портовый сторож. – Белые идут! Спасайся!

Шарапов уже продернул ленту и открыл огонь. Пулемет заело на четвертом выстреле, но этого было достаточно, чтобы противник ответил. Сплошной струей зазвенели над головой пули, гулким стуком отозвались бревна стенки и коротким лязгом железо борта. Шарапов снова продернул ленту, но пулемет снова отказался <..>

Винтовки стреляли со всех сторон, но редко и без толку. Пули выбивали из воды фонтаны. “Никола Пашич” спокойно шел к “Республиканцу”. Он был хозяином гавани, поливал стенки пулеметом и делал, что хотел.

Васька, Шарапов и Ситников уже лежали под вагоном, когда он подошел. Первым на “Республиканец” вскочил высокий горбоносый офицер, а за ним четверо матросов. Офицер размахивал наганом и ругался тонким голосом.

Шарапов молча покачал головой, – замок пулемета не хотел действовать.

– Взяли, – сказал Ситников, положил голову на рельс и закрыл глаза. От слабости и боли его тошнило, но он сдерживался.

Белые обрубили поданные на стенку концы, закрепили буксир и “Пашичем” дали ход. Сходня, сорвавшись, шлепнула по воде – “Республиканец” двинулся.

– Один готов! – прокричал горбоносый офицер.

На горизонте снова загремели тяжелые орудия. “Страж” и “Грозный” обстреливали город, а город молчал – он был беззащитен.

– Так им в первое мая! – донеслось с “Пашича”, и кто-то захохотал <..>

Теперь “Пашич” шел к “Советской России” – большому пароходу у внутренней стенки. Винтовочный огонь красных почти прекратился, пулемет белых тоже замолчал.

Боцман “Советской России” один и без оружия должен был отстоять свой корабль. Он бросился отдавать якорь, но чека цепного стопора не подавалась. Он молотил по ней случайно валявшейся на баке гимнастической гирей, а с “Пашича” по нему стреляли из винтовок.

Успеет выбить чеку, успеет отдать якорь – белые не справятся. Не успеет – все пропало. Он молотил изо всей силы и пуль не слушал. Он был застрелен, но прежде выбил чеку. Всей тяжестью рухнул в воду якорь, а за якорем загремел канат.

Тогда заработал шараповский пулемет. Он пробежал по воде стремительной дугой пены. Он бил по борту, по надстройкам, по людям, и сразу же “Пашич” дал полный ход.

Три снаряда в упор всадили белые в “Советскую Россию”. Их пулемет хлестал по всей стенке, они отстреливались из винтовок и револьверов. Это была бессильная ярость. Почти паника. У самых ворот “Пашич” стал кататься во все стороны – вероятно, ранило рулевого. Он чуть не выскочил на волнорез, но все-таки чудом попал в ворота, прошел и вывел за собой “Республиканца”.

На этом бой был закончен. Шарапов откинулся от пулемета и не спеша выругался. “Республиканца” увели. Увели со всем барахлом»[73].

Какой беспримерный по дерзости налет!

Влететь во вражеский охраняемый порт под чужим флагом и на глазах у ошеломленной «публики» потопить прямо у причала один корабль противника и увести за веревочку в море другой, причем совершенно безнаказанно – это как будто что-то из пиратских романов. Но это было на самом деле, в жизни. И даже еще драматичнее и рисковее, чем описано у Колбасьева, если сравнить с признательными показаниями на допросе моего деда.

В хрониках красного Приазовья времен Гражданской войны этот эпизод, хотя и бледно, но отражен так же, как и бой под Темрюком, поэтому его достоверность вне сомнений: «Врангелевская угроза первоначально была ощутима и в Мариуполе. Так, 2 мая 1920 г. ранним утром три врангелевских корабля совершили нападение на порт Мариуполь и увели оттуда сторожевой корабль “Республиканец”, входивший в состав вновь формировавшейся Красной Азовской Флотилии»[74].

Но не только Колбасьеву и красным хронографам этот эпизод Гражданской войны показался значительным. В сборнике «Флот в Белой борьбе» он неоднократно фигурирует в воспоминаниях бывших белых морских офицеров. Вот что пишет Б. В. Карпов[75] в своем «Кратком очерке действий Белого флота в Азовском море в 1920 г.»:

«Поход в Мариуполь.

…Для выполнения операции решено было воспользоваться первомайскими торжествами красных, и потому канонерская лодка “Страж”, ледокол “Всадник” и вооруженный катер “Никола Пашич” подошли к Мариуполю на рассвете 19 апреля[76] и открыли огонь по порту и вокзалу. Под этим заградительным огнем в порт полным ходом направился “Никола Пашич”. Красные, еще не протрезвевшие после своей “маевки”, бежали с судов и из порта, почему “Никола Пашич” не только безвозбранно вошел в порт, имея на борту всего пять человек вооруженных офицеров и казаков, но смог вывести из порта, захватив в плен, небольшой катер “Республиканец” и паровую шхуну, предназначенную красными для вооружения, – “Софию”. Однако после того, как огонь наших судов по порту прекратился (из-за боязни попасть в “Николу Пашича”), красные опомнились и, разойдясь по разным местам на молах и пристанях, открыли огонь со всех сторон по катеру. На катере был только один пулемет и одна английская пушка, испортившаяся после первых же выстрелов; осыпаемый пулями со всех сторон катер захватил “Республиканца” и вышел с ним из порта, не потеряв ни одного человека. “Софию” пришлось оставить в порту, так как пять человек команды не смогли под огнем отдать многочисленные швартовы, которыми она была прикреплена к берегу, и поднять два якоря»[77].

Свидетельствует также А. Долгополов[78] в очерке «Добровольческие десанты в Азовском и Черном морях»:

«Десант в Мариуполе.

2 мая 1920 г. канонерская лодка “Страж”, ледокол “Всадник”, вооруженный катер “Никола Пашич”, обстреляв порт и железнодорожный вокзал, вошли в порт. Десантный отряд захватил стоявший у пристани советский вооруженный катер “Республиканец”, который был уведен в Крым»[79].

Итак, Колбасьев чутьем писателя недаром отметил рассказ деда о мариупольском рейде и ввел его в свою повесть, ведь этот эпизод крепко запомнился многим участникам Гражданской войны.

Надо ли объяснять, что «горбоносый офицер» в повести Колбасьева, главное действующее лицо этой удачной операции, был мой юный доблестный дед, Борис Александрович Севастьянов. Кто бы как ни относился к красным и белым, но нельзя не признать за ним лихость, мужество, хитрый и умный расчет, бешеную отвагу и удачливость!

Конечно, Колбасьев подал всю эту историю с максимальной симпатией к красным и максимальной антипатией к белым. С волками жить – по-волчьи выть, да он ведь и сам был красный. Но следует объективно оценивать даже врагов. И погасить наше восхищение ловкостью налета автору не удается.

* * *

Вернусь теперь к проблеме мотивов, массово вовлекавших русскую молодежь в Белое движение. Судьба моих родных деда и бабки весьма способствует, на мой взгляд, пониманию этой проблемы.

Когда официально закончилась Гражданская война (неофициально она, судя по всему, все еще продолжается, о чем красноречиво говорит хотя бы полемика по поводу возвращения на Лубянку монумента Дзержинского), моему деду, старшему лейтенанту Борису Севастьянову было всего-навсего 22 года. Столько, сколько сейчас моему младшему внуку. Он был молод, горяч, действовал так, как велели ему честь и совесть, любовь к России и своему народу.

Никаких земельных владений, никаких крепостных у нашей семьи никогда не было, мой прадед, отец Бориса, был сыном сельского учителя из села Усть-Вага Архангельской губернии, а тот – сыном черносошного крестьянина. Ни богатств, ни особых привилегий у прадеда тоже не было, и даже назначенное было производство в генералы не состоялось из-за Февраля 1917 г., который отменил чины и звания. Так что ни о каких реваншистских устремлениях, руководящих доблестными подвигами моего деда на стороне Белой армии, даже заикаться не приходится. Это был чистой воды героизм, беззаветный и бескорыстный, вызванный одной-единственной причиной – болью за поруганную большевиками Родину, жаждой справедливости и правильного жизнеустройства своей страны, ненавистью к ее врагам и губителям.

То же можно сказать и о моей бабке, сестре милосердия у Деникина и Врангеля, дважды встававшей в строй Белой армии, дважды вынужденной эмигрировать из России и дважды в нее возвращавшейся, хоть это и грозило гибелью ей и ее избраннику. И погибшей-таки за Родину спустя еще двадцать лет, ибо снова пошла защищать свою любимую страну Россию, хотя и будучи вдовой белогвардейского офицера, подло убитого теми, кто в тот момент этой страною правил.

Я надеюсь, что этот бесхитростный рассказ о моих предках, основанный на документах и неопровержимых фактах, позволит также и всем читателям лучше понять те мотивы, которые двигали всей «белой» русской молодежью, на энтузиазме которой держалось Белое движение, Белая армия. «Рыцари Белой идеи» – так их лучше всего называть.

Для меня лично, для всей нашей семьи эта история – великий пример, великий урок жизни. Я склоняю голову перед подвигом и перед выбором моих деда и бабки, я навсегда благодарен им за все это. И за то, что они, никого не спросясь, вставали и шли в бой, когда у России объявлялся очередной враг (в 1917 г. это были большевики, в 1941-м – немцы). И за то, что в 1922 г. вернулись из Константинополя домой, на Родину, хотя не могли не понимать, что их здесь ждет возможная погибель. Своей жизнью они выкупили величайшее счастье мое и моей семьи – счастье жить в России.

Они заплатили за это самую высокую цену. И я низко склоняю перед ними свою благодарную голову.

ЭПИЛОГ

В течение ста с лишним лет нам, гражданам России, очень много рассказывали о мужестве и подвигах красных в Гражданскую войну, совершенно умалчивая при этом об аналогичном поведении белых. Пришло время исправить этот перекос и устранить несправедливое понимание истории нашего Отечества.

Трагедия Гражданской войны в том и состояла, что в смертельной схватке сошлись между собой две части одного народа, сыны единой Матери-Родины, по-разному понимавшие благо нашей страны, по-разному представлявшие себе ее прошлое, настоящее и будущее. В той беспощадной, жестокой, не знавшей компромисса схватке решалась судьба России – и мы знаем в общих чертах, что произошло тогда, в 1920 г., на чью сторону склонились весы Фортуны.

Но время судить о том, что принесло с собой это историческое свершение, приходит только сегодня, с осмыслением всего зигзага российской и русской истории, произошедшего в XX веке. Наблюдателям, не дожившим до перестройки, даже самым честным, беспристрастным и умным, таким, как Н. А. Раевский, могло на какое-то время показаться, что жестокость и непримиримость Гражданской войны и последующих десятилетий, обернувшиеся для нас неисчислимыми и непоправимыми потерями в плане культурной и национальной идентичности, можно оправдать с гуманистических и политэкономических позиций. Могло показаться, что чудовищные жертвы были принесены не напрасно. Ведь как-никак, а поздний СССР представлял из себя вторую по размаху и значению экономику в мире, являлся сверхдержавой, державшей в своих руках судьбы мира. И многие миллионы советских граждан жили, как в тихом блаженном сне, не особо напрягаясь и пользуясь при этом множеством социальных благ, пусть в скромном, зато гарантированном достатке.

Тем, кто жил в благословенные 1980-е гг. в относительном покое и благополучии, действительно могло показаться, что цена за это благоденствие была не так уж и велика. Мало ли, какой ужас пришлось пережить отцам и дедам, ведь зато сейчас – мир, прогресс и социальные гарантии. Однако молниеносное, обвальное крушение Советского Союза, рухнувшего, прежде всего, под гнетом собственных экономических, политических, социальных и национальных противоречий, обрекло все эти тихо блаженствовавшие в наивном неведении народные массы на убийственный кошмар эпохи первоначального капиталистического накопления со всеми сопутствующими «прелестями». И стало понятно, что советский социалистический проект изначально обладал встроенными дефектами, несовместимыми с жизнью, этот дорогостоящий эксперимент не мог кончиться ничем, кроме ужасного краха, похерившего все как политэкономические, так и гуманистические достижения, вначале выработанные коммунистами, а потом ими же дискредитированные, уничтоженные и разграбленные. А значит, мы вправе поставить под большое сомнение скороспелые выводы о целесообразности и исторической оправданности, о конечном благе победы красных в Гражданской войне. И вновь задуматься о цене той победы большевиков.

За все приходится платить – и долгое время нам внушали (а многим так оно искренне и казалось), что жертвами Гражданской войны и последующей нашей истории мы оплатили наше светлое будущее. Но теперь-то стало кристально ясно, что на самом деле мы платили тогда и платим сейчас за фундаментальные, стратегические ошибки и заблуждения проектировщиков и строителей коммунизма. Счастливы те, кому довелось умереть до 1991 г., вкусив всех прелестей «развитого социализма», но не дожив до всей горечи исторического похмелья, наступившего после этого праздника жизни…

Бессмысленно и бесполезно гадать, что было бы, если бы в Гражданской войне победили белые. Но память о том, что у России в 1917 и 1920 гг. была альтернатива, а потом ее не стало, стереть невозможно, да этого и не нужно делать. Ведь нам надо жить дальше, а значит – необходимо глубоко, как только это возможно, осмыслить наше прошлое, извлечь из него все возможные уроки. Ибо, говоря словами приказа Врангеля № 3719 от 25 октября 1920 г., изданного накануне Исхода: «Много еще работы предстоит всем нам для достижения заветной цели – освобождения Родины и создания в ней порядка». А это значит, в свою очередь, что память о той альтернативе надо постараться восстановить во всех, даже малых, подробностях.

Сказанное заставляет, в том числе, задуматься и о цене той жертвы, которую принесла на алтарь Отечества та, другая – белая Россия, представленная в нашей памяти лишь фрагментарно и не вживую. Но главное – следует вновь и вновь стараться вникнуть в те мотивы, которыми руководствовались фигуранты Белого сопротивления – знаменитые и безвестные. Надо до конца понять, чего они хотели, в чем была их правда, что заставляло их идти на подвиг и на смерть, при этом зачастую, как говорилось в документах тех лет, «запечатлевая смертью свой подвиг».