Скала Ветров поднималась над зелёными холмами, как обломанный клык древнего зверя. Робин оставила лошадь у подножия. Дальше была лишь крутая тропа. Робин карабкалась вверх, цепляясь за выступы, сдирая кожу с ладоней, но не чувствуя боли. В груди всё горело, каждый вдох отдавался сухим колючим огнём.

Ветер на вершине был другим. Не чета ласковому морскому бризу, что ласкал гавань Вортимера. Он рвал одежду, хлестал по лицу, завывал в расщелинах замогильным голосом. Он дул сразу со всех сторон, закручиваясь в бешеные воронки над самым обрывом, где внизу, в туманной дымке, угадывалось холодное серое море.

Робин упала на колени. Её волосы рванулись вверх, как языки пламени, и ветер хлестал ими по мокрым щекам, но она не пыталась их убрать. Она смотрела в серое небо, в эту бесконечную пустоту, где не было ни облаков, ни птиц, ничего, кроме этого проклятого ветра.

— Ариэль! — крикнула она.

Голос сорвался, превратился в хрип, который ветер тут же унёс и разметал по скалам. Она попыталась снова, но из горла вырвался только сдавленный всхлип.

— Ты слышишь меня?! — закричала она, уже не заботясь о том, как это звучит. — Я здесь! Я пришла! Я пришла проститься! Но я не хочу! Я не хочу, слышишь?!

Ветер свистел в ушах. Слёзы текли по лицу, смешиваясь с холодным потом, и ветер тут же срывал их с щёк, но новые текли снова.

— Они все помнят! — крикнула она в пустоту, и голос её дрогнул. — Бланш помнит! Гидеон помнит! Он даже не знал тебя по-настоящему, а помнит! Финн тоже… И этот чёртов Тристан! Этот лицемер, даже он помнит! Нас пятеро! Ты слышишь, Ариэль?! Тебя помнят!

Она ударила кулаком по камню. Боль вспыхнула в костяшках, но она даже не обратила на это внимания.

— Я помню! — её крик сорвался на рыдание. — Я помню каждое слово! Я выжила ради тебя! А ты ушёл! Ты ушёл, Ариэль! Как ты мог?!

Она опустила голову, уткнулась лбом в холодный камень, и плечи её сотрясались от беззвучных рыданий. Ветер выл вокруг неё, будто оплакивал вместе с ней. И Робин, несмотря на шум, начала петь. Сначала тихо, потом все громче, ее голос нарастал, заставляя даже ветер присмиреть. Она пела колыбельную. Но она в ее устах была больше похожа на древнюю молитву или гимн. Её голос всхрипывал, но она продолжала снова и снова, будто от этого зависела ее жизнь. В конце концов, легкие не выдержали. Девушка закашляла и бессильно опустилась на холодный камень. Ветер бесновался вокруг неё.

— Вортимер… — прошептала она. — Я все поняла. Знаешь, чего я хочу, Вортимер? Если ты бог, то я хочу, как у папистов, быть твоей монахиней… Если черт, быть твоей ведьмой. Я хочу служить тебе, Вортимер… Даже если ты будешь молчать… Я все равно буду приходить сюда… Я сама. Буду здесь сама. Придумаю свои молитвы. И пусть меня повесят как язычницу или ведьму… Мне все равно.

Из глаз Робин текли слезы, но ветер тут же их осушал. И вдруг она услышала тихий шепот:

— Я здесь, Робин.

Девушка замерла. Слёзы всё ещё ползли по её лицу, но она подняла голову, и глаза её расширились.

— Вортимер?

— Я здесь, — повторил шёпот, и ветер на миг стих, будто прислушиваясь. — Я с тобой, моя девочка… Я никогда тебя не брошу. Никогда…

Она вскочила на ноги так резко, что закружилась голова. Ветер снова ударил ей в лицо, но она не отворачивалась. Робин стояла на самом краю обрыва, вся мокрая от слёз, растрёпанная, в рваной одежде, и смеялась.

— Ты жив! — крикнула она из последних сил. — Ты жив! Я знала!

— Тише, милая, тише… Ты сорвала голос…

— Хорошо, тогда я… буду радоваться иначе… — беззвучно ответила девушка.

Она сделала шаг вперёд, на самый край обрыва, где ветер был сильнее всего. А затем начала танцевать. Это был древний танец, который она видела лишь однажды, когда была совсем маленькой, на деревенском празднике в канун Бельтайна. Старые люди водили хороводы вокруг костров, а ветер кружил над ними, и они поднимали руки к небу, прося у него дождя или хорошего урожая.

И сейчас, стоя на краю света, Робин кружилась, запрокинув голову, раскинув руки в стороны, и ветер подхватывал её, будто играл с ней. Её чёрные волосы метались, а ветер сушил слёзы на её щеках, срывая их одну за другой.

Она танцевала долго, пока ноги не подкосились, а икры не начали гореть. Тогда она рухнула на спину и долго смотрела в серое небо, которое казалось ей ясным.

— Не бросай меня, — прошептала она. — Я буду сама. Но будь рядом…

Ветер постепенно смолк, и в наступившей тишине она услышала его снова:

— Я буду с тобой… С тобой и твоими потомками. Был, есть и буду. Пока море несет волны к скалам. Пока небо не рухнуло вниз.

Нежные невидимые руки обняли ее тело. Робин счастливо засмеялась, будто снова была маленькой девочкой.

***

Лес вокруг сгустился до непроглядной зелени. Воздух стал тягучим, как старый мёд, и каждый шаг давался с трудом, ноги вязли в мягком мху, будто земля не хотела их отпускать. Корнелиус шёл впереди, то и дело останавливаясь, чтобы почесать затылок под своим дурацким колпаком, и бормотал что-то себе под нос.

— Альбедо-нигредо, альбедо-нигредо… — повторял он, размахивая руками, словно дирижировал невидимым оркестром. — Очищение, омертвление, растворение… Этапы… Без этапов никак.

Гидеон шёл следом, придерживая Бланш под локоть. Финн плёлся позади, то и дело оглядываясь на деревья, которые, казалось, следили за ними.

— Мастер Корнелиус, — осторожно начал Гидеон, — сколько нам ещё идти?

— Идти? — старик резко обернулся и уставился на него с искренним удивлением. — А мы уже пришли, мой юный друг! Пришли! Вы просто не видите!

Он взмахнул рукой, и воздух перед ними дрогнул, будто занавес, который кто-то отдёрнул в сторону. Иллюзия схлынула, как вода с мокрого стекла, и перед ними открылся дом.

Он стоял на поляне, заросшей диким плющом и крапивой. Каменный, в три этажа, с высокими стрельчатыми окнами и массивной дубовой дверью, которая висела на одной петле. Когда-то, наверное, это было настоящее поместье, достойное графа или даже герцога. Но теперь он выглядел так, будто его забыли лет на пятьдесят. Плющ лез в окна, в щелях между камнями проросла трава, а на крыше, где полагалось быть черепице, красовался целый ковёр мха и каких-то неведомых лишайников.

— Уютненько, — сказал Финн. — Будто замок Зеленого рыцаря.

Алхимик толкнул дверь, и та с протяжным скрипом открылась, явив взгляду просторный холл. Внутри был мраморный пол, огромная лестница с коваными перилами, люстра, которая, правда, не горела и была вся в паутине, и несколько дверей, ведущих в неизведанные комнаты. Везде лежал толстый слой пыли.

— Прошу, прошу! — старик засуетился, сметая пыль с ближайшего стула. — Садитесь! Я сейчас… Я только проверю, что там в лаборатории…

Он исчез в одной из дверей, оставив их стоять в пыльном великолепии. Бланш тихо мяукнула и прижалась к ноге Гидеона. Юноша чувствовал, как она дрожит, то ли от холода, то ли от страха.

Корнелиус появился через час. Он вылетел из лаборатории взъерошенный, с ожогом на рукаве, и тащил за собой огромный медный котёл, который, судя по звуку, волочился по полу, оставляя за собой глубокую борозду.

— Почти! — крикнул он. — Почти готово! Альбедо-нигредо, альбедо-нигредо… Очищение через растворение… Главное — не перегреть! А я перегрел! Но ничего, ничего, я добавил толченого льда.

Он поставил котёл посреди холла, пыхтя и отдуваясь, и начал колдовать над ним, бормоча что-то на латыни и на каком-то другом языке, которого Гидеон не узнал.

Прошло ещё два часа. За это время Финн успел заснуть на пыльном диване, укрывшись собственным плащом, а Гидеон и Бланш сидели на полу, прижавшись друг к другу, и слушали, как Корнелиус булькает, шкворчит, перемешивает, пробует на язык, сплёвывает и снова перемешивает.

Наконец старик выпрямился с торжествующим возгласом. В руках он держал небольшую стеклянную чашу, наполненную янтарной жидкостью. Она переливалась, словно живая.

— Готово! — объявил он, подходя к ним. — Она готова! Мой рецепт! Моя гордость! Зелье, которое вытравит из твоей подруги её кошачью суть!

Гидеон поднялся:

— Вытравит?!

Бланш выгнула спину и зашипела.

— Ну а как вы хотели?! Иначе никак… Оставить человеческую суть… Иначе звериная опять начнет преобладать. Из нее выйдет славная девушка… Почти как Арабелла. Кстати, куда она подевалась? Вечно бродит по лесу, вместо того, чтобы помогать мне в изысканиях… Надо было украсть слепую дочку у фермеров… Угораздило взять египтянку.

Бланш неуверенно подошла и понюхала жидкость.

— Вот так, молодец, кисонька… — сказал старик. — Пей, не бойся.

Кошка уже высунула язычок, чтобы начать лакать, когда Корнелиус добавил:

— Шанс, конечно, что она выживет, один к четырем… Но это будет занятный эксперимент. Многое зависит от того, насколько много в ней кошачьей сути.

— Что?! — вскочил Гидеон. — Бланш, стой!

Он в последний момент успел выбить чашу из-под носа кошки. Она сама в испуге отпрыгнула. Корнелиус запричитал:

— Ай-яй-яй… ну как же так?! Столько редких ингредиентов кошке под хвост…

Гидеон хотел было отходить безумного старика тростью. Он с трудом сдержал этот порыв, глубоко выдохнул, чтобы успокоиться и спросил:

— Уважаемый мастер Корнелиус, а не существует другого… Менее опасного способа решить эту проблему?

Алхимик почесал густую бровь:

— Вообще-то есть! И он гораздо более простой. Но я полагаю, вы вряд ли согласитесь…

— Почему же?!

— Потому, что это обратная трансмутация…

Гидеон непонимающе посмотрел на Корнелиуса.

— Ах ну да, вы же профаны. Все время забываю. Я имею ввиду, что проще сделать вас, молодой человек, котом!

Финн вскочил:

— Ещё чего! Не соглашайтесь, господин Гидеон!

Бланш тоже недовольно заворчала. Гидеон сделал примирительный жест руками:

— И это… никого не убьет?

— Нет, тут всегда стабильная трансформация. И простая… Вот смотрите… Немного кошачьей мяты… Этот корень… как его там… Голова селедки… Устричный сок… Замешиваем, доводим до рубедо… И… вот оно!

Корнелиус подобрал опрокинутую чашу и наполнил ее новой жидкостью:

— Ну что, молодой человек, хотите отрастить себе усы и хвост?

Гидеон посмотрел на Бланш, на испуганного Финна. И медленно кивнул.