Двенадцатого июня 1999 года в библиотеке Бейкера Дартмутского колледжа я поднял правую руку, чтобы принять присягу в качестве второго лейтенанта Корпуса морской пехоты. «Торжественно клянусь, что буду поддерживать и защищать Конституцию Соединенных Штатов от всех врагов, внешних и внутренних».
Мама прикрепила золотые планки к моим погонам, а отец подарил мне мамелюкскую саблю. Из своего летнего пребывания в Куантико я знал, что меч — это напоминание об экспедиции лейтенанта Пресли О’Бэннона против берберийских пиратов в 1805 году. Но я понятия не имел, что значит быть морским пехотинцем. Надев впервые свою парадную форму, я почувствовал себя самозванцем в костюме на Хэллоуин[18].
После окончания Школы кандидатов в офицеры я мог уйти из морской пехоты без всяких обязательств. Корпусу морской пехоты нравилась эта программа, потому что она привлекала людей, которые в противном случае могли бы не подписаться на четырехлетний курс подготовки. Кандидатам она нравилась тем, что мы могли вернуться в свое учебное заведение на год и решить для себя, хотим ли мы возвращаться в морскую пехоту на более длительный срок. Для меня это было совсем не решение. Школа зацепила меня; не зря же я пережил десять недель в Куантико.
Мои однокурсники скоро отправятся в аспирантуру и на работу в консалтинг, но наши пути еще не разошлись. Мы по-прежнему жили в одном мире. Выйдя вместе на залитую солнечным светом Ганновер-Грин-Лэйн, я почувствовал первый укол приближающейся разлуки. Я уже заметил едва заметные изменения в своем мировоззрении. Моя терпимость к абстрактным теориям и академическому позерству испарилась. Вместо занятий по философии и классическим языкам я стал тяготеть к национальной безопасности и текущим событиям. Когда морские пехотинцы отправились в Косово, Македонию и Либерию, я каждый день следил за их успехами. Мировые проблемы казались мне ближе и роднее.
В воскресенье в ноябре 1999 года я получил приказ прибыть в Шосновной и специальной подготовки. По дороге в Куантико из дома моих родителей в Балтиморе я свернул с шоссе в Росслине, штат Вирджиния. Это было спонтанное решение. Там, высоко на холме над Потомаком возвышался военный мемориал морской пехоты. Последний раз я посещал его в детстве, и мне захотелось увидеть его снова.
Ночь была звездной и холодной, за рекой ярко сияли памятники Вашингтона. Прожекторы освещали статую. Американский флаг развевался над пятью безликими морскими пехотинцами и санитаром ВМС, созданными по образцу фотографии поднятия флага на Иводзиме в 1945 году Джо Розенталя, получившего за нее Пулитцеровскую премию. Мне импонировала анонимность статуи. Шесть человек. Ни имен, ни званий, ни отличительных признаков. Просто морские пехотинцы.
Обойдя мемориал, я прочитал список сражений, выбитых золотом на гранитном основании. Революционная война, когда в газете появилось объявление о поиске «нескольких хороших людей» для новой морской пехоты. Испанская война, когда корреспондент Ричард Хардинг Дэвис сообщил: «Морские пехотинцы высадились и хорошо владеют обстановкой». Белле Вуд, где в 1918 году первый сержант Дэн Дейли поднял своих людей в атаку, крикнув: «Вперед, сукины дети. Или вы хотите жить вечно?» Иводзима, где при захвате острова размером в одну восьмую часть Вашингтона, округ Колумбия, погибло около шести тысяч морских пехотинцев и еще 17 тысяч было ранено: «Необыкновенная доблесть стала общей добродетелью». Чосинское водохранилище в Корее, где Первая дивизия морской пехоты пробивалась из китайской ловушки в такую холодную погоду, что замерзал даже бензин. Ливан, где 23-го октября 1983 года прозвучал первый выстрел в террористической войне — бомба, заложенная в грузовике, разорвалась в казармах морской пехоты, убив 241 американца.
Выгравированная полоса с названиями военных кампаний взволновала меня. Но не прошлое заставило меня задуматься, не уже выгравированные имена. Рядом с ними было пустое пространство, отведенное для еще не разыгранных сражений. Я смотрел на гладкий черный камень с золотыми вкраплениями и пытался представить себе грядущие названия. В ту тихую ночь 1999 года казалось немыслимым, что я могу стать их частью.
Здания ШОСП, располагавшиеся в месте, называемом Кэмп-Барретт, были больше похожи на полуразрушенный муниципальный колледж, чем на колыбель офицерского корпуса морской пехоты. В то первое утро понедельника я наблюдал за лейтенантами, снующими туда-сюда между занятиями. Они несли портфели и пластиковые кружки для кофе, совсем как аспиранты. Дюжина безымянных зданий Кэмп-Барретт включает в себя две казармы, несколько аудиторий для занятий, бассейн, кинотеатр и оружейную комнату, и все они окружены ровными участками травы, которые служат игровыми полями, когда не используются в качестве вертолетных площадок.
Единственная отличительная черта комплекса — Железный Майк, бронзовая статуя морского пехотинца, который держит винтовку в правой руке, а левой машет невидимым людям. Это название является ошибочным, поскольку на самом деле речь идет о подполковнике Уильяме Лефтвиче. В 1970 году полковник Лефтвич командовал Первым разведывательным батальоном во Вьетнаме. Мы, новоиспеченные лейтенанты, ничего не знали о Первом разведывательном батальоне, кроме того, что он мог похвастаться лучшим значком подразделения во всей морской пехоте: череп и скрещенные кости, наложенные на голубой ромб Первой дивизии морской пехоты, окруженный словами «Быстрый, безмолвный, смертоносный»[19].
Полковник Лефтвич вылетал вместе со своими людьми на все срочные эвакуации своих разведывательных групп. Это были самые опасные операции — группы, которые запрашивали срочную эвакуацию, обычно уже были обнаружены, несли потери и преследовались более крупными силами противника. В один из штормовых дней, после спасения группы с позывным «Бросок», вертолет, на борту которого находились Лефтвич и его морпехи, врезался в горный склон, в результате чего все находившиеся на борту погибли.
Именно рядом с Железным Майком в то утро собрался наш класс. Я стоял у статуи, снова осознавая, что меня сознательно приобщают к истории Корпуса и его героев. Вокруг меня расположились шесть взводов роты «Альфа», 224 новоиспеченных вторых лейтенанта. Рядом со мной стоял долговязый парень с ироничной улыбкой, и я повернулся, чтобы представиться.
Он пожал мне руку и произнес:
— Джим Бил. Теннесси.
В то утро я не мог знать, как много общего будет у нас с Джимом в ближайшие два года. Я знал только, что его спокойная уверенность вселяла надежду — еще один показатель того, что ШОСП будет отличаться от Школы кандидатов в офицеры. Комната Джима в казарме находилась рядом с моей. Взводы из сорока лейтенантов делились на отделения по тринадцать-четырнадцать человек, а отделения — на огневые группы по четыре-пять человек. Мы с Джимом являлись половинкой своей огневой группы. Следующие шесть месяцев мы провели в Кэмп-Барретт, обучаясь всем основным навыкам, которые понадобятся нам как офицерам морской пехоты. Мантра Корпуса гласит: «Каждый морской пехотинец — стрелок». Ее следствие — «Каждый офицер морской пехоты — командир пехотного взвода». В морской пехоте летчики самолетов, клерки и водители грузовиков — все они в первую очередь пехотинцы. В ШОСП нас должны были научить этим базовым пехотным навыкам, а также всем правилам, положениям и административным требованиям, которые являются частью армии мирного времени. Самой обсуждаемой темой для разговоров в ШОСП был выбор ВУС. Военно-учетные специальности — это конкретные профессии в Корпусе: авиатор, артиллерист, снабженец, танкист, пехотинец и множество других, и все они конкурсные. По различным специальностям нас распределяли в соответствии с рейтингом успеваемости в классе. Самой желанной из них была пехота.
Президент Гарри Трумэн однажды сказал, что морская пехота обладает пропагандистской машиной, уступающей только сталинской, — и он был прав. У меня, даже как у только что принятого на службу офицера, о Корпусе сложилось впечатление, как об одной из самых способных и готовых к тяжелой работе боевых организаций, — только зубы и никакого хвоста[20]. Я был потрясен, когда командир моего взвода, капитан Макхью, сказал своим лейтенантам, что только 10 процентов из нас станут пехотными офицерами, остальные отправятся в другие боевые подразделения — артиллерию, плавающие штурмовые машины и танки — или на обеспечивающие должности, такие как снабжение, администрация и даже финансовое управление.
Макхью настоятельно рекомендовал нам сохранять непредвзятость и узнавать о каждом ВУСе, прежде чем решать, на какую из них претендовать. Я кивнул, но знал, что меня устроит только одно: пехотный офицер. Мне нужна была чистота человека с оружием, преодолевающего большие расстояния пешком, ориентирующегося, преследующего, рассчитывающего, использующего личное мастерство. Я не мог позволить самолету или танку встать у меня на пути, и уж точно не собирался сидеть за письменным столом. Я хотел пройти испытание, чтобы понять, есть ли у меня то, что нужно. Недавно Корпус морской пехоты объявил о начале вербовочной кампании в свои ряды под девизом «Никто не любит воевать, но кто-то должен знать, как». Его потом отменили, потому что морские пехотинцы действительно любили сражаться, а начинающие офицеры морской пехоты хотели сражаться.
Жизнь пехотинца была беспорочной. Я чувствовал преемственность с другими пехотинцами, которая тянулась еще со времен Фермопил. Оружие и тактика могли меняться, но это были лишь аксессуары — люди оставались прежними. Во времена спутников и ракетных ударов та часть меня, которая считала, что я родился слишком поздно, тянулась к пехоте, где храбрость все еще имеет значение. Быть морским пехотинцем — это не о деньгах на аспирантуру или обучение какому-то навыку; это был обряд посвящения в обществе, которое стало настолько мягким и однородным, что само это понятие часто вызывало насмешки.
В первую неделю нашего пребывания в ШОСП капитан Макхью попросил нас подготовить список выбранных нами ВУС с первого по двадцать четвертый. Он сказал, что будет использовать эти списки при оценке нас в течение следующих месяцев и сделает все возможное, помня о первостепенных «потребностях службы», чтобы назначить нас на одну из трех лучших специальностей. Я представил бумагу, в которой указал, что три моих лучших варианта — это пехота, пехота и пехота.
— Лейтенант Фик. — Капитан просмотрел листы и вызвал меня вперед. В его голосе звучала боль. — Не изображайте из себя умника. Запишите три варианта.
— Все, чего я хочу, — это стать пехотным офицером, сэр.
— Мы не всегда получаем то, что хотим, лейтенант. Половина людей в этом классе хотят быть «ворчунами»[21]. Морская пехота направит вас туда, где вы нужны морской пехоте. Единственный способ получить любую работу — это стать первым в классе. Как вы думаете, вы сможете стать лучшим в этом классе?
Помня о том, как я боролся за то, чтобы вообще закончить ШКО, не говоря уже о том, чтобы занять первое место, я выбрал в качестве второго и третьего вариантов штурмовые машины и танки.
Школу основной и специальной подготовки я полюбил так же сильно, как вознавидел Школу кандидатов в офицеры. Джим шутил, что аббревиатура ШОСП расшифровывается как «Кровоточащий сфинктер»[22], но темп подготовки был высоким, материал — актуальным, и нас наконец-то обучали, а не отсеивали. Первый месяц мы провели на стрельбище, учась стрелять из винтовок М-16 и 9-мм пистолета «Беретта». Некоторые из моих однокурсников были охотниками с тех пор, как научились ходить, тогда как я стрелял из пистолета всего два или три раза в жизни. Корпус морской пехоты — это оружейный клуб, и пехоты это касалось больше всех, и я понимал, что начинаю с отставания. У меня было три недели, чтобы уделить этому внимание и научиться стрелять. В последнее утро, в день квалификационных стрельб, мы должны были стрелять на результат, и от этого зависело, какой значок мы будем носить на униформе. Те, кто едва прошел квалификацию, становились просто стрелками, выше них — меткими снайперами, а лучшие стрелки получали квалификацию эксперта[23].
— Это как презервативы, — объяснил Джим. — Большие, очень большие и очень-очень большие.
Я посмеялся, но, по моему мнению, ни один уважающий себя пехотный офицер не мог предстать перед своим первым взводом с чем-то меньшим, чем значок эксперта по огневой подготовке.
Курс стрельб из стрелкового оружия на известные дистанции включает в себя медленную и быструю стрельбу по ростовым и грудным мишеням на дистанции двести, триста и пятьсот ярдов. Медленная стрельба ведется с темпом примерно один выстрел в минуту из положения сидя, с колена и стоя. Быстрая стрельба подразумевает выстрел, повторное прицеливание и снова выстрел — в темпе десять выстрелов за минуту. Прицеливание осуществлялось через открытые механические прицелы, без использования оптики, и мы узнали, что хорошая стрельба — это вопрос дисциплины. Здесь нет никакого дзена и почти отсутствует элемент удачи. Делайте то, что вам говорят, и вы попадете в цель.
В Корпусе учат трем основам меткой стрельбы: прицельной картинке, опоре на костную структуру скелета и естественной точке прицеливания. Прицельная картинка — это совмещение переднего и заднего прицельных приспособлений винтовки с мишенью, что достаточно просто. Опора на скелет означает упирание винтовки в самую устойчивую поверхность — кость. Мышцы и сухожилия дрожат и трясутся, но кость, опирающаяся на землю, — это как штатив для фотоаппарата. Третий элемент, естественная точка прицеливания, является самым важным. С каждым вдохом стрелка дуло винтовки приподнимается. С выдохом оно опускается в естественную точку покоя между вдохами — естественную точку прицеливания. Сделайте естественной точкой прицеливания «яблочко» мишени, нажмите на спусковой крючок в конце выдоха, и вы попадете в мишень.
На протяжении двух недель мы изучали основы стрельбы, прибывая на стрельбище в предрассветной темноте и оставаясь там до полудня. Я понял, что ключом к успеху является постоянство, и маниакально следил за этим: одинаковый (легкий) завтрак каждое утро, одинаковые слои одежды, одинаковый способ чистки винтовки в конце каждого дня. Погода была великолепной: прохладное утро сменялось теплым солнцем, ветра почти не было. Идеальная погода для стрельбы.
На третьей неделе мы начали стрелять на результат, но в зачет шел только четверг. На курсе огневой подготовки можно было набрать 300 возможных очков, и для получения квалификации эксперта мне нужно было набрать 220. В понедельник я выбил 180. Во вторник — 210. В среду — 220. Зависнув на этой высоте, я лег спать в среду вечером, думая о постоянстве. Я должен был повторить все идеально. Единственным элементом, не зависящим от меня, была погода.
Я проснулся в 04:00 в четверг и распахнул жалюзи на своем единственном окне. По стеклу хлестал дождь, на ветру танцевали голые деревья. Холодное декабрьское утро. Проклятье. Мы забрали оружие из оружейной комнаты и расположились на парковке у Грейвс-холла, чтобы отправиться в трехмильный поход на стрельбище. Менее чем через час после того, как я вылез из теплой постели, я уже поднимался на холм с метким названием «Сердечный холм» — крутой подъем от русла ручья, который усложнялся грязью, тяжелым рюкзаком и вереницей блюющих лейтенантов, чьи завтраки оказались сытнее моих.
Когда мы добрались до полигона, было еще темно. Через двести ярдов тумана я едва мог различить красные ветровые флажки. Они хлопали параллельно земле — это был самый сильный ветер, при котором я когда-либо стрелял. Усевшись в темноте на свою коробку с патронами, я дрожал и ждал, когда станет достаточно светло, чтобы начать. Я размышлял об основных принципах стрельбы, отмораживая себе задницу на замерзшей земле на двухсотярдовом огневом рубеже. Прицельная картинка, опора на кость, естественная точка прицеливания. Делайте то, чему вас учили, и вы попадете в мишень.
По телу пробежали мурашки. В рюкзаке лежали свитер и куртка, но я боролся с желанием надеть их. Постоянство. Я не надевал куртку в теплые дни в начале недели. Лишний миллиметр ткани на моей руке сейчас мог оказать огромное влияние на маленький черный диск в пяти футбольных полях от меня. Я заставил себя согреться.
— Магазин на десять патронов, заряжай! — Голос руководителя стрельб доносился сквозь туман со своего места в башне над нами и позади нас.
— Приготовиться!
Я перевел рукоятку заряжания в заднее положение и дослал патрон в патронник.
— Стрелки, вы можете стрелять, когда появятся ваши мишени.
Я успокоил дыхание, позволив дулу подниматься и опускаться естественно. Отцентрировал мушку винтовки в целике заднего прицельного приспособления и навел ее на черную мишень. Подтянул локти к телу, скорчившись в грязи, чтобы создать единую связь между винтовкой, костью и грязью. Дыша естественно, я делал небольшие поправки, пока с каждым выдохом мишень не оказывалась в центре моего прицела. Затем нажал на спусковой крючок.
Сильно вправо. Я набрал на барабанчике боковую поправку, чтобы скорректировать порывы ветра, и снова выстрелил.
Сильно вправо.
Расслабься. Дыши ровно. Вернись к основам. Не обращай внимания на отвлекающие факторы. Нет ни холода, ни дождя, ни ветра. Делай то, чему тебя учили. Линия прицеливания. Хорошая опора. Легкий спуск.
В яблочко!
Следующие все двадцать выстрелов ушли в черный круг мишени. Стрельба была механической, заученной. Ключ, как мы слышали много раз, заключался в том, чтобы отработать удар и сделать его инстинктивным. Единственный навык, который требовался, — это усвоение уроков тех, кто был раньше. К тому времени, как я ушел с пятисотярдового рубежа, я набрал 231 очко.
Усвоение институциональных уроков — главная тема занятий в ШОСП. Наши преподаватели любили указывать на стопку учебников по тактике на каждом из наших столов и говорить: «Эти книги написаны кровью лейтенантов и капитанов, которые шли до вас. Учитесь на их ошибках, и не повторяйте их». Корпус морской пехоты придерживается философии «ползи-ходи-бегай», поэтому бóльшую часть времени мы проводили в классе, а затем отправлялись в лес, чтобы отработать полученные знания. Поначалу это обучение было шаблонным, как и в Школе кандидатов в офицеры.
Мы заучили процесс управления войсками из шести этапов, которые обозначаются аббревиатурой BAMCIS. Начать планирование; организовать рекогносцировку; провести рекогносцировку; завершить план; отдать приказ; проконтролировать[24]. При выработке своего плана, для оценки тактической обстановки, мы использовали факторы METT-T: боевая задача; противник; местность; имеющиеся в наличии войска и огневая поддержка; наличие времени[25]. И самое главное — мы начали отдавать приказы. Не выкрикивать команды в разгар атаки, а оформлять многостраничные письменные документы, подготовленные по форме из пяти параграфов, называемой SMEAC: обстановка; боевая задача; выполнение задачи; администрация и материально-техническое обеспечение; управление и связь[26]. Нами были написаны десятки таких приказов.
Подготовка в ШОСП выходит далеко за рамки заучивания, превращаясь в некую смесь шахмат, истории, бокса и теории игр. Мы изучали туман и трение войны, то, как самые простые вещи становятся сложными. Во время письменного теста по этому предмету преподаватели включали на полную громкость группу Metallica, бросали нам в головы теннисные мячи и брызгали в лицо из водяных пистолетов. Урок заключался в том, чтобы сосредоточиться: не обращать внимания на отвлекающие факторы и делать свою работу.
Мы узнали о динамичности войны. Мы не будем сражаться с восковыми человечками в замках. По словам наших инструкторов, «у врага тоже есть голос». Когда мы противостоим воле противника, мы сражаемся с людьми, которые также сражаются с нами. Они будут учиться точно так же, как учимся мы. Их тактика будет меняться по мере того, как будет меняться наша. Ключевой момент любого тактического хода — «перевернуть карту». Посмотрите на свою ситуацию с точки зрения противника. Каковы ваши уязвимые места? Куда он может ударить и что вы можете сделать, чтобы победить его?
Нас учили, что скорость — это тоже оружие. Будьте агрессивны; поддерживайте высокий темп. Отличительная черта морской пехоты — маневренная война, проскальзывание по твердым поверхностям противника в его открытые бреши. Никогда не атакуйте в зубы орудий. Мы узнали, что нерешительность — это тоже решение, и что бездействие имеет свою цену. Хорошие командиры действуют и создают возможности, а великие полководцы используют эти возможности безжалостно, повергая противника в смятение.
Фокус на командирскую работу признавал, что война — это человеческое предприятие. Даже в XXI веке войны ведутся людьми, а не машинами. Командиры должны управлять оттуда, где они могут повлиять на ход событий. Офицеры морской пехоты, как нам говорили, руководят с передовой. Им нравится хаос. Мы узнали, что в Корпусе полагаются на приказы на основе боевых задач: «Говорите мне, что делать, а не как делать». Децентрализуйте командование и дайте подчиненным возможность свободно действовать в рамках замысла командира. Обучайте их как команду; развивайте доверие, лояльность, инициативу[27].
Это искусство войны. Некоторые термины были новыми, но принципы были записаны Фукидидом, Сунь-Цзы и Клаузевицем. Нам хотелось выйти в лес и применить их на практике.