— Крестный отец, это Хитмен-2, прошу разрешения покинуть расположение своих войск с пятью «Хаммерами», одним офицером морской пехоты, двадцатью морскими пехотинцами, одним военнослужащим Военно-морских сил и двумя гражданскими лицами. Маршрут патрулирования согласован; ожидаемое время возвращения — через сорок восемь часов.

После этого радиовызова ворота электростанции распахнулись, и взвод, в котором ехали также Миш и Эван Райт, с грохотом двинулся по грунтовой дороге в сторону Багдада. В этом районе действовали федаины, и разведка сообщала, что они работают из парка развлечений недалеко от Тигра. Наша задача заключалась в том, чтобы распространять доброжелательность среди местного населения, одновременно собирая информацию о федаинах и нанося им любой возможный ущерб. В течение следующих двух дней мой взвод будет единственным американским подразделением к северу от Багдада на территории площадью шестьдесят квадратных километров. На карте это была смесь пальмовых рощ, ферм, деревень и части северной окраины города. Нам предстояло выяснить, насколько карта соответствует действительности.

Во взводе царило оживление. Мы были предоставлены сами себе, могли принимать решения и выполнять задачи так, как считали нужным. В течение следующих двух дней ответственность лежала на мне и комендор-сержанте Уинне. Все отдохнули, переночевав в относительном комфорте электростанции, а накануне вечером пришла почта. Мы наелись домашними печеньями, вяленой говядиной, сушеными фруктами, орехами и всеми другими деликатесами, без которых жили целый месяц. Три дня без боевых операций вызвали у нас у всех ощущение ломки. Я жаждал действий. Мы верили, что можем навести порядок в нашем маленьком уголке Ирака, что можем стать примером свободы, терпимости и щедрости. И если кто-то будет нам противостоять, то по крайней мере перестрелка будет более захватывающей, чем лежание на полу склада. Мне нужно было действие.

Наша первая остановка выглядела как красивый американский микрорайон. Согласно карте, назывался он Калат Абдель-Джасади. Это был небольшой квадратный райончик, со стороной всего в три квартала. Из-за заборов из ухоженных кустарников выглядывали большие, ухоженные дома. Дети играли в мяч на улице, а взрослые ухаживали за газонами и чинили машины. Ухоженные дома привлекли мое внимание с шоссе. Я решил, что в таком комфорте при режиме Хусейна могли жить только члены или сторонники партии Баас. Если нашей миссией было стабилизировать город и искоренить неприятные элементы, то оплот Баас для начала казался подходящим местом. Итак, я сделал естественный выбор для командира взвода морской пехоты, огрубевшего за три недели войны и воодушевленного тремя днями отдыха: я решил их спровоцировать.

Мы въехали в тихий район, выпуская выхлопные газы и размахивая оружием. Но вместо ледяных взглядов нас встретили с распростертыми объятиями. Дети подбежали к нам, а взрослые собрались вокруг, чтобы задать вопросы на ломаном английском.

— Наконец-то Америка пришла! Ирак — хорошая страна, да?

Сквозь толпу пробился пожилой мужчина. Его жесткий взгляд пронзал его глубоко загорелое и изрезанное морщинами лицо; белая одежда блестела в полуденном Солнце. Я почувствовал, что он был старейшиной района, человеком, который будет говорить с нами от имени других. Выглядел он разгневанным. Когда я вылез из «Хамви», Миш подошел ко мне. Я взглянул на Уинна, чтобы убедиться, что он чувствует то же, что и я — ганни держал винтовку на коленях, лицо было спокойным, но тело напряглось. Затем пожилой иракец улыбнулся и пожал мне руку.

— Здравствуйте, здравствуйте. Спасибо, добро пожаловать. — Он объяснил, что большинство жителей района были врачами и инженерами, уважаемыми специалистами даже при Саддаме Хусейне. — Но мы рады, что Саддам ушел. — Он жаловался, что улицы и поля завалены неразорвавшимися бомбами и ракетами, оставшимися после боев прошлой недели. Сообщество организовало патрулирование района, чтобы защититься от мародеров и федаинов, которые могли бы навлечь на них репрессии со стороны американцев. Имея в распоряжении достаточное количество электроэнергии и пресной воды, их единственной заботой были неразорвавшиеся боеприпасы.

В моем списке проблем боеприпасы занимали третье место, уступая безопасности и базовым услугам, таким как водо- и электроснабжение. Я настоятельно попросил его не подпускать детей к взрывоопасным предметам и пообещал, что мы вернемся на следующий день, но мне хотелось увидеть как можно бóльшую часть нашего района ответственности до наступления темноты. Мы уехали под аплодисменты и крики горожан.

— Завтра, Америка, завтра!

Я хотел увидеть парк развлечений при дневном свете, чтобы после захода Солнца мы могли лучше его наблюдать. Это было бы гораздо проще и эффективнее, если бы местность была знакома. Мы поехали на запад по возвышающейся ирригационной дамбе, надеясь добраться до Тигра, где можно было бы проехать по асфальтированной дороге до ворот парка. Но ни один план не выдерживает первого столкновения с реальностью. Дамба круто обрывалась в канаву, слишком глубокую и крутую даже для «Хаммеров». Капрал Персон был готов пристегнуть ремень безопасности и попробовать, но я не мог позволить себе перевернуть автомобиль. Мы сдали назад и спустились с насыпи в пальмовые заросли.

Роща напоминала мне старый сосновый лес. Деревья, растущие на большом расстоянии друг от друга, заслоняли Солнце. Подлеска не было. Мы петляли между стволами, иногда следуя грунтовой дороге, а иногда позволяя системе GPS вести нас более прямым путем к парку развлечений. Среди высоких листьев порхали птицы, а на солнечных лужайках цвели белые цветы.

Колберт нажал на кнопку на своем телефоне и присвистнул.

— Мы только что нашли райский сад!

Продвигаясь между деревьями, мы были вынуждены идти пешком, а видимость часто не превышала ста метров. Это должно было меня насторожить. Мы не могли видеть, не могли маневрировать и не могли общаться, потому что деревья искажали прием радиосигнала. Но в воздухе не чувствовалось злобы. Боевые действия отточили нашу наблюдательность — мы распознавали угрозу, когда видели ее. В этих пальмах не было угрозы, и мы наслаждались несообразной красотой нашего обходного пути.

Было уже почти темно, когда мы вышли из рощи на асфальтированную дорогу, идущую параллельно Тигру. На дороге стояло три человека с автоматами, а рядом с ними лежали бетонные заграждения и штабеля шин, препятствующие движению транспорта. Инстинктивно взвод принял боевой порядок. Эспера встал рядом с Колбертом, чтобы усилить огневую мощь с фронта. Рейес и Ловелл заняли позиции на флангах и в тылу. Я переключил одну радиостанцию на частоту батальона, готовый сообщить, что мы вступили в бой.

Колберт и Эспера остановились менее чем в пятидесяти метрах от людей. Те по-прежнему стояли на дороге, с автоматами у бедра. Любое преимущество, которое у них было, уже исчезло. Взвод был начеку, готов к бою, и ждал только выстрела или приказа вступить в бой. Патовая ситуация, казалось, длилась несколько минут, но прошло всего несколько секунд, прежде чем один из мужчин крикнул нам по-арабски.

Миш ответил ему, а затем крикнул нам через плечо:

— Это дозор местных жителей. Они просто хотят остановить мародеров.

Мужчины сказали, что каждую ночь по окрестностям рыскали мародёры и крали всё, что могли унести. На окнах домов вдоль дороги висели рукописные плакаты. Миш перевёл их как «ГОРОД САЛИХ ХАСАН НЕ ТЕРПИТ ВОРОВ. ВЫ БУДЕТЕ УБИТЫ». Мужчины умоляли нас остаться с ними, чтобы защитить их поселение.

Увидев своих мужей и отцов с американцами, из ворот Салих Хасана высыпали женщины и дети. Дети ликовали, танцевали и прыгали по дороге в сумерках. Женщины были более сдержанны — они прижимались к своим мужчинам, прячась за паранджой.

Мне хотелось им помочь. Уехать из этого района раньше означало бы бросить их на произвол судьбы. Эта мысль не давала мне покоя, пока взвод ехал по дамбе и мимо пальм. Мы приехали туда не просто посмотреть достопримечательности и помахать флагом. Я хотел оправдать свое утверждение, что американцы должны дарить иракскому народу конкретные подарки. Тогда, в первую неделю оккупации, одно действие стоило тысячи речей о достоинствах демократии или злодеяниях павшего режима. Жители Салих Хасана считали, что их средства к существованию, если не их жизни, находятся под угрозой. Для них наш единственный взвод морской пехоты был олицетворением американской мощи. Мы могли все исправить. Бросить их было бы символическим дезертирством, которое они вряд ли забудут.

Но у нас была наша боевая задача. Нам было поручено закрепиться в каждом из четырех углов района ответственности и докладывать о том, что происходит во всех ее частях. Ночёвка в одном маленьком населенном пункте казалась в то время нерациональным использованием наших скудных ресурсов. Я рассуждал, что мародёры, увидев, что Салих Хасан защищён, просто переместятся по дороге в следующий город. Мы не могли устроить на них засаду. С момента окончания открытых боевых действий применение силы было разрешено только в целях самообороны или спасения жизни. С искаженной точки зрения оккупантов, кражи были явлением прискорбным, но законным. Когда я сказал местным жителям, что мы не можем остаться с ними, они не стали протестовать. Стоицизм — распространенное качество среди иракцев. Никаких рыданий, жалоб или споров. Просто кивок головой в знак смирения. Это был народ, привыкший к пренебрежению, но я пообещал, что мы вернемся на следующий день, и всю дорогу домой сомневался в своем решении.

Как оказалось, уехали мы недалеко. Задержки в пальмовой роще и на местном контрольно-пропускном пункте не дали нам добраться до парка развлечений при дневном свете. Мы ехали на юг, пока темнело, пытаясь лучше сориентироваться в обстановке, прежде чем организовать на ночь патрульную базу. В моей голове план менялся. Было очевидно, что почти в каждом районе действовали патрули из местных жителей, а вооруженные иракцы, охраняющие свои дома, и вооруженные морские пехотинцы, передвигающиеся в темноте, составили бы взрывоопасную комбинацию. Я решил найти безопасное место, где взвод мог бы переночевать, и выделить разведгруппу для пешего патрулирования, чтобы она немного поразведала обстановку. У канала, где мы ранее объехали ров, удалось найти идеальное место, но вместо того чтобы подъехать к нему, взвод проехал мимо и несколько минут наблюдал за ним, а затем вернулся туда под покровом темноты.

Высоко над окружающими полями возвышались остатки иракской зенитной артиллерийской позиции. Огневые точки были заброшены, но мешки с песком и удобное расположение делали это место легко защищаемым. Мы выстроили «Хаммеры» в неровный круг на бетонной площадке и развернули колючую проволоку. Каждый участок дамбы, по которой мы проехали, был взят под прицел пулеметом.50-го калибра, а гранатометы Mk-19 были развернуты на поля, готовые забросать их гранатами. Мы возвышались на тридцать футов[108] над всем, что нас окружало, защищенные бетонными стенами. Это место было естественной крепостью. Я разложил инфракрасный стробоскопический фонарь и инфракрасную «циркулярку» — если нас атакуют, я просто отмечу наше местоположение и дам возможность самолетам уничтожить все, что находится за его пределами. Морские пехотинцы организовали по очереди дежурство, а я передал по рации в батальон донесение об обстановке[109].

— Крестный отец, это Хитмен-2. Готовьтесь принять донесение об обстановке.

— Хитмен-2, это Крестный отец. На приеме. Готовы принять.

— Местоположение патрульной базы: Майк Браво 4153 9920. — Я зачитал точные координаты нашего местоположения по карте на случай, если нам понадобится артиллерийская поддержка ночью, а затем перешел к изложению того, что мы узнали за день. Пока радист батальона повторял мне по карте координаты, я размышлял о теплой комнате на электростанции, горячем кофе и морских пехотинцах, обновляющих доску с информацией об обстановке. Я надеялся, что майор Уитмер услышал наш вызов и знает, где мы находимся.

— Крестный отец, мы планируем остаться здесь на ночь. Один пеший патруль с позывным «Хитмен-2-2» будет вести сбор приоритетной развединформации, как указано в задаче. Как понял?

Приоритетная развединформация[110] — это самая важная информация, которую дивизия поручила собрать разведке. Наша включала в себя расположение школ и больниц, проходимость дорог и все, что мы могли выяснить о парке развлечений.

Когда батальон одобрил план действий, я присоединился к ганни Уинну и сержанту Рейесу, чтобы спланировать пеший патруль. Операции, в которых я не мог участвовать лично, всегда были самыми худшими. Отправлять взвод в опасность, когда я ехал с ними, было легко; это была наша работа. В этом было что-то от воинственного товарищества, от ликования над теми, кто заботился о безопасности, избегал риска, пристегивался ремнями безопасности и носил защитные очки — над той культурой, в которой мы выросли. В конце концов, я был бы там, на передовой, в такой же опасности, как и все, а иногда и в бóльшей. Инструктор в Куантико однажды сказал мне, что офицерам платят за то, чтобы они были «сусликами»: когда все здравомыслящие люди зарываются в землю, задача офицера — высунуть голову и посмотреть, что происходит.

Но когда я отправлял своих людей в бой без себя, обоснование операции должно было быть железным. Мой лакмусовый тест был прост: если кто-то погибнет, смогу ли я после войны навестить его родителей и честно объяснить им, почему их сын погиб, работая на меня? На войне люди гибнут, и каждый из нас, служивших в укомплектованной на добровольной основе армии, это принимал. Но смерть не должна быть бессмысленной, боевая задача — ненужной, планирование — некачественным, а вооружение, боевая техника и снаряжение — неподходящим. Поэтому я чувствовал себя немного виноватым, инструктируя Рейеса, зная, что не пойду с ним в пальмовую рощу.

Лунный свет был необычайно ярким, отбрасывая наши тени на землю. Мы разложили карту на капоте «Хамви» и легко читали ее без фонарика. Пока мы обсуждали патрулирование, с поля к востоку от нас раздались выстрелы. Трассеры прочертили деревья. Эван Райт, уютно устроившийся в своем спальном мешке, подпрыгнул на три фута над землей, прежде чем скатиться по капоту «Хамви» Колберта и укрыться за передним колесом. Красные нити тянулись высоко над головой, исчезая в темном небе. К западу от нас, возле Тигра, между деревьями раздались новые выстрелы. Всего за несколько секунд яростная перестрелка окружила нас с трех сторон. Мы инстинктивно пригнулись, хотя, казалось, в нашу позицию пули не летели.

— Боже всемогущий, что это? — Ганни Уинн высказал мысли всех нас.

Мы решили, что это была смесь мести, защиты граждан от мародеров и, вероятно, некоторых правонарушителей, которым просто нравилось стрелять в охваченном беззаконием городе. Перестрелка продолжалась почти час. Иногда она шла непрерывно несколько минут подряд, а затем сменялась напряженной тишиной, когда стрелки, повидимому, перезаряжали оружие или искали новые цели. Затем, неизбежно, стрельба разражалась еще громче, чем раньше, и многие стволы стреляли одновременно. Одна из городских легенд об американской военной подготовке гласит, что наши трассирующие пули красные, а вражеские — зеленые. Никогда не видел зеленых трассеров. Все они были красные, и они были повсюду.

Снова пришло время принимать решение. Я подозревал, что бóльшая часть огня исходила от людей, которые номинально являлись нашими «союзниками» — шииты, добивавшие остатки суннитской партии Баас, и домовладельцы, защищавшиеся от преступников. Я также знал, что они без колебаний застрелят моих морских пехотинцев, если увидят, что группа подозрительно передвигается в темноте. Морские пехотинцы, в свою очередь, застрелят любого, кто будет угрожать им. Это была их обязанность. Я вспомнил совет майора Уитмера: не ввязывайся в бой, который происходит не по твоему выбору, не спеши губить своих морских пехотинцев. Шансы на то, что в этом хаосе что-то будет по нашему выбору, были минимальны, а гарантированные риски перевешивали маловероятные выгоды.

После того как Руди ушел, чтобы проинформировать свою разведгруппу, я посмотрел на Уинна и сказал:

— Я думаю, мы должны отменить патрулирование и оставить всех здесь до рассвета. Это не агрессивность — это глупость.

— Совершенно верно. Не стóит убивать морских пехотинцев ради того, чтобы кто-то не украл телевизор.

В батальоне одобрили изменение планов, и пока вокруг нас гремели автоматы АК-47, я приготовился к дежурству у радиостанции. Теплый ветер разносил по холму запах кордита; вдали, по шоссе к северу от Багдада, мчались фары автомобилей.

Мой командир вызвал меня сразу после полуночи — он обновил наши задачи на следующий день. Мы должны были отметить все тайники с оружием и неразорвавшиеся боеприпасы, чтобы их уничтожила группа разминирования. Кроме того, в батальоне получили сообщения о возможном наличии в нашей зоне ответственности дворца режима. Я скопировал координаты объекта и увидел, что он находится прямо в центре парка развлечений. Нам предстояло определить, используется ли он. Дважды я просил его повторить фразы, заглушаемые стрельбой позади меня. После обновления нашей задачи он перешел ко второму пункту.

— Требую полного объяснения, почему вы отменили ночное патрулирование. Это выставляет нас в очень дурном свете.

В ответ я выставил трубку к стрельбе и нажал кнопку передачи.

*****

Мы начали свой день еще до рассвета. Ближайший тайник с оружием находился прямо под нашими ногами. Внизу холма, недалеко от позиции зенитной батареи, стояли бетонные бункеры, в которых мы насчитали более двенадцати тысяч патронов крупного калибра. На поле за сооружением лежали две зенитные ракеты. Пока я осматривал ракеты в поисках опознавательных знаков, к нам из дома по соседству подошел пожилой мужчина в серой одежде.

Я приложил руку к груди и поздоровался с ним:

— Салам алейкум.

— Алейкум ассалам.

Он начал говорить тираду, плюя и пиная одну из ракет. Тон его арабской речи то поднималась, то опускалась, превращаясь в резкую, гортанную отрывистую речь. Я с надеждой посмотрел на Миша.

— Он говорит, что рад, что вы здесь, и благодарен за освобождение. — Я ожидал такого стандартного ответа Миша и продолжал смотреть на него, ожидая продолжения. — Он также говорит, что у иракцев здесь было оружие для сбивания американских самолетов. Они бросили его около недели назад. Он зол на Саддама за то, что тот причиняет страдания людям, но также зол на армию за то, что у нее нет гордости. Ему стыдно, что они сдались без боя.

— Скажи ему, что нет чести в том, чтобы быть убитым. И спроси о оружии и федаинах в этом районе.

Миш передал мою просьбу, и мужчина начал говорить, указывая на далекую линию деревьев. За его спиной морские пехотинцы начали рассаживаться в «Хаммеры».

— Он говорит, что в той деревне за деревьями есть дом, в котором много ракет. Большие и маленькие ракеты — около двадцати штук. Еще он говорит, что вверх по дороге есть место, где живут федаины. Там есть высокая башня. Рядом с озером.

Деревня с ракетами находилась за пределами нашего района ответственности, поэтому мы не могли проверить эту информацию. Но место с башней у озера напоминало парк развлечений.

По дороге в парк мы проехали через Калат Абдель-Джасади, район, где живут специалисты, которых мы видели накануне днем. Жители снова тепло нас приветствовали. Не обещая удалить боеприпасы, мы попросили показать нам все, что их беспокоит. Я решил, что, по крайней мере, смогу собрать координаты и как можно скорее отправить туда команду по разминированию. Небольшая группа во главе с мужчиной, представившимся как Ибрагим, почти два часа водила нас по городку, показывая все: от ручной гранаты, лежащей в классе, до танка Т-72, брошенного в саду. Мы добросовестно отмечали места нахождения неразорвавшихся бомб, танковых снарядов, гранатометов и непонятных металлических предметов, которые нам идентифицировать не удалось, но трогать мы их не решились. Наконец, когда полуденное Солнце пропитало нас пóтом, люди сказали, что остался только один предмет.

Ибрагим открыл деревянные ворота в высокой стене и провел нас в уединенный двор дома на главной улице района. Моя паранойя сработала, и я разместил морских пехотинцев снаружи стены, у ворот и внутри двора. Если кто-то надеялся устроить нам засаду, ему лучше было иметь хороший план и большую огневую мощь. Но Ибрагим провел нас через двор к безобидно выглядящему куску металла, зарытому носом в землю. Над травой на шесть дюймов торчал зеленый и серебристый плавник.

— Это граната от гранатомета, сэр. Она была выпущена, но не взорвалась, — сказал Колберт, отступая от боеприпаса.

— Выглядит довольно нестабильной, — ответил я. Мне хотелось шептать, как будто громкий шум мог поглотить нас всех в огненном шаре.

— Поправка, сэр: очень нестабильной. Мы не можем просто оставить ее здесь, чтобы саперы занялись ею через неделю или месяц. В этом доме живут дети. Я могу подорвать ее. — Колберт хладнокровно посмотрел на меня.

Я знал, что он может ее подорвать. Я также знал, что для нас это было явно против правил. Мы могли пометить боеприпасы, сосчитать их и сфотографировать, но мы не могли их взрывать. Слишком много морских пехотинцев теряли пальцы и глаза из-за нестабильных взрывчатых веществ. Но это был двор семьи. Половина деревни собралась у ворот, чтобы посмотреть, как американцы творят свое волшебство. На кон была поставлена наша репутация. Не личная гордость — такая незрелость приводила лишь к гибели людей, — а репутация морских пехотинцев США как силы, привносящей добро в жизнь этих людей. Один конкретный акт доброй воли перевешивал тысячу обещаний, встреч и оценочных групп.

— Бери C-4, Колберт, и делай свое дело. И если ты оторвешь себе руку, то, клянусь Богом, я сам отрублю тебе другую, — сказал я.

— Есть, сэр!

Мы собрали растущую толпу за пределами двора, пока сержант Колберт и его группа готовили накладной заряд для взрыва гранаты от РПГ. Он слепил кусок пластичной взрывчатки в диск размером с серебряный доллар и вставил в него детонатор. Взяв заряд C-4 в одну руку, а в другую — тридцатиметровую запальную трубку, Колберт вместе с сержантом Эспера вошли во двор и осторожно подошли к опасной гранате, предварительно затянув ремешки под защитными шлемами и плотно застегнули бронежилеты. Когда они подошли к гранате, то опустились на руки и колени, а затем на живот, медленно проползя вперед, и протягивая за собой детонирующий шнур. Весь взвод замер, когда Колберт засунул заряд в дыру, пробитую гранатой в дерне. Поскольку боеприпас был выпущен, он находился на взводе и мог взорваться в любой момент. Сержант прижал заряд к корпусу гранаты, а затем утрамбовал сверху землю, чтобы усилить эффект взрыва, после чего Колберт и Эспера повторили свой подход в обратном порядке — сначала ползком, затем на коленях, и, наконец, быстро возвращаясь назад к ожидающему взводу.

— Не нужно рубить мне руку, сэр. — Колберт улыбнулся и поджег запал. Морские пехотинцы махнули иракцам, чтобы те присели на корточки.

Колберт тихо ждал, глядя на часы, а затем крикнул:

— Взрыв!

За стеной выстрелил гейзер грязи, обрушив дождь камешков на двор и подняв на улице облако пыли. Местные жители на мгновение прижались к земле, а затем разразились аплодисментами. Сержант Колберт и я вошли во двор, ища разбросанные кусочки взрывчатки C4, которые могли бы свидетельствовать о неполном взрыве. Их не было. Место, где ранее находился боеприпас от РПГ, было отмечено воронкой, а от самой гранаты остались только крошечные кусочки металла.

Ибрагим и хозяин дома подошли к нам.

— Спасибо. Спасибо. Пожалуйста, зайдите к нам и выпейте чаю. Сегодня вы наши гости.

Колберт едва заметно улыбнулся и уступил мне.

— Сэр, у меня есть группа, о которой я должен позаботиться. Вы наш дипломат. — Он вернулся к своим людям, которые теперь «давали пять» иракским мальчишкам, надевшими очки-авиаторы, одолженные у морских пехотинцев.

Я объяснил, что нам нужно посетить другие города и выполнить другие задания. Ибрагим понял и пригласил нас вернуться в Калат Абдель-Джасади в любое время. Выезжая из города, я почувствовал, что мы достигли чего-то бóльшего, чем просто взорвали одну оставшуюся гранату.