Наша задача постоянно менялась. По большому счету я ожидал, что мы двинемся на север через болота, чтобы разведать мост в Эль-Джабайше, но на данный момент нашим единственным указанием было «прикрывать фланг ПТГ-1». Полковая тактическая группа двигалась по шоссе № 8 в направлении Эн-Насирии, поэтому, по-видимому, мы находились там, чтобы своевременно предупредить о массированном нападении иракцев на их северный фланг. Однако единственные иракцы, которых мы видели, были не в состоянии ни на что нападать.
На рассвете вдали появились группы людей. Они шли к нам по железнодорожной насыпи, медленно перемещаясь с востока на запад. В бинокль я увидел, что они были одеты в разношёрстную армейскую униформу, западную одежду и традиционное одеяние. Некоторые были вооружены АК-47, другие тащили вещмешки и что-то похожее на бутылки с антифризом, наполненные питьевой водой. Большинство из них хромали, и все двигались медленно.
Вид иракцев, особенно солдат, все еще был для нас в диковинку, и мы двинулись вперед, чтобы перехватить их. Идущие впереди люди, увидев нас, побросали оружие. За ними этот жест распространился по всей линии, и вскоре земля до самого горизонта была усыпана брошенным оружием и снятой униформой. Взрослые мужчины стояли в нижнем белье, махая руками и плача. Через Миша мы узнали, что они были из состава 51-й механизированной пехотной дивизии, дислоцированной в районе Басры. Их подразделение сдалось и распалось почти без единого выстрела, и теперь они шли в свои родные деревни вдоль Евфрата недалеко от Эн-Насирии, еще за сотню километров или больше через бесплодную пустыню. У них почти не осталось воды. Один человек плакал и хватался за меня, рассказывая сквозь рыдания о контролируемых режимом отрядах смерти федаинов, казнивших солдат за сдачу или покидание своих постов.
Последнее, что мне хотелось делать, — так это увязать в работе с пленными. Разведка была глазами и ушами вторгшихся войск, мы постоянно боролись за актуальность поступающих разведданных, и если мы отставали от основных сил дивизии, то выпадали из боя. Обыск сдающихся иракцев был делом военной полиции или другой тыловой части; наша задача состояла в том, чтобы продвигаться на север и продолжать наступление до самого Багдада. Однако в отсутствие приказов мы были вынуждены оставаться на месте; и стоять там, не проявляя хотя бы поверхностного интереса к сотням вооруженных людей, наводнивших нашу позицию, было невозможно.
— Брось ему хамрат, — сказал я.
«Хамрат» — это морпеховский сленг, обозначающий гуманитарный паек, желтый пластиковый пакет с едой размером с телефонную книгу небольшого города[92]. В Афганистане Военно-воздушные силы сбросили сотни тысяч хамратов по всей стране, но пехота так и не получила ни одного. Поэтому, чтобы завоевать расположение и заключить сделки, мы раздавали обычные сухие пайки MRE. Голодные афганцы набрасывались на еду, не обращая внимания на ее состав, и чувствовали себя обманутыми, когда обнаруживали в ней нехаляльные продукты, такие как свинина с лапшой. Некоторые даже съели химические нагреватели, активируемые водой, что привело к предсказуемым ужасным результатам. Поэтому в Ираке каждый автомобиль был укомплектован ящиком с гуманитарными пайками. В них были крекеры, желе и простые блюда, такие как красная фасоль и рис — без свинины и нагревателей.
Иракский солдат присел на корточки и с широко раскрытыми глазами наблюдал, как Рейес разрезал желтый пакет и протянул его ему. Казалось логичным, что хамрат были яркого и узнаваемого цвета, чтобы люди могли их легче заметить. К сожалению, некоторые бомбы также были окрашены в желтый цвет — чтобы предупредить невинных людей держаться от них подальше. Иракцы позже рассказывали нам истории о том, как дети путали эти две вещи. Но солдат с удовольствием жевал конфетки Tootsie Roll, не подозревая об истории и спорах, связанных с его едой.
К середине дня мы повторили один и тот же ритуал десятки раз. Приближающиеся иракцы замечали нас, пугались, меняли направление и пытались нас обойти. Поскольку нам необходимо было предотвратить скопление вооруженных людей на маршрутах движения полковой тактической группы вблизи Эн-Насирии, мы разослали по всей пустыне «Хаммеры», которые гнали иракских солдат, как овчарки загоняли овец. Многие мужчины размахивали над головой американскими пропагандистскими листовками, как будто они были гарантией безопасного прохода. Они сказали, что самолеты сбросили миллионы листовок над их казармами и базами за пределами Басры. В листовках обещалось, что американские войска обойдут стороной всех иракцев, которые сдадутся, но убьют всех, кто решит сражаться. Достаточное количество солдат помнило первую войну в Персидском заливе, чтобы воспринять эту угрозу всерьез. К концу дня мы поговорили с военнослужащими трех иракских дивизий — 51-й механизированной, 6-й бронетанковой и 11-й пехотной — и все они рассказали одну и ту же историю. Психологическая кампания на юге Ирака, по-видимому, увенчалась успехом.
Когда мы загоняли в угол большую группу пленных, то разоружали их, обыскивали в поисках чего-либо, имеющего разведывательную ценность, раздавали гуманитарные пайки и пополняли их запасы воды. Многие мужчины рыдали, когда понимали, что мы кормим их, а не стреляем в них. Мальчик, одетый в военные брюки и футболку от YMCA из Джейнсвилля, штат Висконсин[93], смеялся и улыбался, крича:
— Я люблю Джорджа Буша.
Многие из людей несли с собой противогазы. После перехода через пустыню они выбросили все, без чего могли обойтись, но упорно держались за свои автоматы, воду и противогазы. Я заметил одного мужчину, тихо стоящего в стороне — гладко выбритый и одетый в рубашку, он крутил головой, чтобы следить за разговорами, как будто понимал английский. Я представился, и мы пожали друг другу руки. Человек оказался командиром батальона, полковником; большинство этих людей являлись его подчиненными. Он поблагодарил меня за нашу доброту, и я ответил, что у нас, как у солдат, гораздо больше общего друг с другом, чем со многими людьми в наших собственных обществах. Я спросил о противогазах и о том, не думает ли он, что американцы собираются применить химическое оружие против Ирака.
— Нет, — ответил он. — Мы думаем, что Саддам применит его против вас, а мы окажемся между двух огней.
К середине дня мы обыскали десятки иракцев, а вдали виднелись еще сотни. В основном это были призывники из регулярной армии. Большинство из них были шиитами, и ни один из них и слезы бы не уронил по поводу падения режима Хусейна. Они не были нашими врагами, но морпехи начинали терять терпение. Наконец, около трех часов дня, мы получили приказ двигаться дальше. Нам было велено ехать на запад и возобновить разведку на севере, в болотах в направлении Эль-Джабайша.
Мы мчались по пустыне со скоростью более шестидесяти миль в час. Я подпрыгивал на сиденье и наблюдал, как грузовики везут артиллерийские орудия по шоссе к югу от нас. Гонка за значимостью. Мы уже оказались слишком далеко в тылу. Вскоре взвод повернул направо, и шоссе исчезло из виду, мы снова остались одни. В сумерках мы пробирались через ущелье из утесов из песчанника. Узкая гравийная дорога прижималась к склону холма, который спускался к каналу. Пятнистая вода текла медленно и отражала то немногое, что оставалось от света в небе. Я прищурился, глядя на карту, чтобы найти название водного пути: канал «Мать всех сражений».
Впереди нас я наблюдал, как головной «Хамви» неуверенно поднимался на железнодорожный мост Эр-Ратави и медленно перебирался через канал. Водитель, казалось, потерял самообладание на середине моста, потому что «Хаммер» внезапно ускорился и съехал на другую сторону, чтобы обеспечить безопасность тех из нас, кто ехал сзади. Когда ганни Уинн вывел нас на мост, и наши колеса оказались над железнодорожными путями, я наклонился вбок со своего сиденья и посмотрел прямо вниз, на воду — с обеих сторон от наших шин мост выступал примерно на шесть дюймов.
С противоположной стороны, когда мы остановились на берегу канала Саддама и разбили лагерь на ночь, нас окутала успокаивающая тьма. Наша задача заключалась в том, чтобы просто наблюдать за северной частью канала и своевременно предупреждать о любых действиях иракцев против ПТГ-1 к югу и западу от нас. С удовлетворением посмотрев на мерцающих светлячков вдоль берега реки, я взял лопату и начал копать в мягкой земле «могилу для рейнджера». Сидя с сержантом Рейесом у радиостанций, мы наблюдали, как в темном небе к северу от нас взмывали очереди зенитной артиллерии. Почти за каждой чередой мигающих трассирующих пуль следовала вспышка, когда самолет над головой отвечал бомбой. Мы поворачивали головы влево и вправо, следя за огнем, и тихо болели, как за теннисный матч. Ночь на канале прошла спокойно, и когда взошло Солнце, я бросил все захваченные АК-47 в воду и смотрел, как они исчезают из виду.
Двадцать третьего марта наша задача полностью изменилась. Во время планирования в Кувейте и в первые дни войны мы неоднократно совершали одну и ту же ошибку: предполагали, что иракские военные поступят так же, как поступили бы мы в их ситуации. Если бы иностранная армия атаковала Вашингтон с юга, любой американский офицер в любой гипотетической военной игре порекомендовал бы взорвать мосты через Потомак, превратив реку в естественное препятствие между врагом и его целью. Мы думали, что иракцы поступят так же с Евфратом. Именно ожидание того, что основные автомобильные мосты в Эн-Насирии будут взорваны, и побудило 1-й разведывательный батальон отправиться в болота, чтобы осмотреть другие мосты помельче в более отдаленных точках реки. В то воскресное утро мы узнали, что мосты в Эн-Насирии остались целы, и повернули назад на юг, радуясь своей удаче и ничуть не подозревая, — по крайней мере на своем уровне, — что иракцы на самом деле могут хотеть, чтобы американцы воспользовались мостами в Эн-Насирии.
На рассвете мы снова пересекли канал «Мать всех сражений» и влились в поток военной техники, движущийся на запад по шоссе № 8. Танки и «Амтраки» морской пехоты смешались с квадратными британскими грузовиками и советскими бронетранспортерами польской армии. Польша нас всегда удивляла, потому что в иракской армии использовалась та же техника. Пробка двигалась со скоростью тридцать или сорок миль в час, из-за чего шоссе № 8 напоминало автомагистраль в Санта-Монике во время Армагеддона. Ганни Уинн и я с удивлением наблюдали, как через каждые несколько миль появлялись зоны отдыха для путешественников — пикниковые столы с разноцветными зонтиками и большие пластиковые карты Ирака. Фермеры и их семьи выстраивались вдоль тротуара, иногда махая руками, но в основном прося еды. Кучи сухих пайков свидетельствовали о щедрости тех, кто проехал мимо нас раньше. Дважды дети выбегали на дорогу, чтобы подобрать плохо брошенные конфеты, и едва не попали под колеса наших «Хаммеров». Я передал по радио приказ запретить давать им еду. К тому же, эта еда в ближайшие дни могла понадобиться нам самим.
Через три часа весь колонна замедлилась и остановилась примерно в тридцати километрах к югу от Насирии. Остановившийся транспорт тянулся впереди и сзади, насколько хватало глаз. Мы сидели во дворе нескольких маленьких хижин, не имея представления, как долго будет длиться остановка. Первый час морские пехотинцы оставались на своих местах, готовые снова тронуться. Постепенно они собрались в группы возле транспортных средств, затем сели на обочине дороги и, наконец, сформировали оборонительный периметр, поставив кофейники на огонь и разобрав оружие для чистки. Я услышал стрельбу впереди нас — артиллерия. Сидя на обочине дороги и направляясь к звуку выстрелов, я вспомнил истории о Первой мировой войне, припоминая, что эти истории обычно становились мрачными, когда рассказчик добирался до источника стрельбы.
В течение всего дня над головой летали вертолеты. Морпеховские CH-46 и армейские «Блэк Хоки» летали на север, а затем исчезали на юге, прежде чем снова лететь на север. Туда и обратно; туда и обратно. В течение всего дня, сумерек и ночи вертолеты не прекращали полеты. Мы знали, чем они занимались. Вертолеты морской пехоты были окрашены в безликий серый цвет, но каждый «Блек Хок» имел на носу и по бокам большие красные кресты. Санитарные «борта». Это были вертолеты для эвакуации раненых, которые доставляли погибших и раненых морских пехотинцев с поля боя в тыловые медицинские пункты. В этих вертолетах находились такие же морпехи, как я, и я неумолимо приближался к месту, которое их туда отправило, словно еще одна винтик в механизме. Это было чувство беспомощности, чувство бессилия, но не чувство жалости к себе. Как раз наоборот. Я начал замечать тихую решимость в бойцах вокруг себя и сам почувствовал ее. Взвод заново почистил оружие и перепроверил карты. Каждый пролетающий вертолет заряжал энергией морских пехотинцев под ним. Мы гордились тем, что были профессионалами, что могли ясно мыслить, когда мир рушился на наших глазах. Мы могли включать и выключать насилие. Но эмоции начали проникать в нас. Я был зол. Я хотел мести. Впервые моя кровь закипела.
Ночь мы провели на обочине дороги, под звездами и пролетавшими туда-сюда вертолетами. Офицер разведки раздал каждому взводу аэрофотоснимки Эн-Насирии — бумажные «одеяла» шириной четыре фута, на которых были четко видны все переулки и дома. Город простирался на площади около пяти квадратных километров, ограниченной с юга рекой Евфрат и с севера каналом. Вдоль западной стороны города на север уходило шоссе № 7, а восточнее параллельно ему шло шоссе № 8. К югу от Евфрата окраины Эн-Насирии постепенно сменялись пальмовыми рощами и сельскохозяйственными угодьями — нашим текущим местоположением. Морские пехотинцы решили использовать шоссе № 8, назвав его «Маршрутом Мо», но оно уже было известно просто как «Аллея засад».
Я собрал командиров групп под брезентом своего «Хаммера», и мы вместе изучили сложившуюся картину. Задача батальона на понедельник состояла в том, чтобы въехать в Эн-Насирию и присоединиться ко 2-му батальону 8-го полка морской пехоты на южной стороне восточного моста через Евфрат, южной оконечности «Аллеи засад». Мы мало что знали о произошедшем в городе. Служба новостей BBC сообщала о десятках американских жертв, но не давала никаких подробностей. До нас доходили смутные сообщения о том, что в воскресенье армейское ремонтное подразделение по ошибке заехало в город и попало в засаду федаинов. Тактическая группа «Тарава» вошла в город, чтобы спасти выживших и открыть мосты для прохода ПТГ-1 на Багдад. Теперь казалось, что морские пехотинцы были остановлены и вступили в тяжелые бои. Мы собирались присоединиться к ним.
В понедельник, 24-го марта, взвод медленно двинулся на север, проезжая по полям рядом с дорогой, чтобы обойти все грузовики с припасами, ожидавшие, пока Эн-Насирия будет взята под контроль. Вертолеты для эвакуации раненых продолжали свои мрачные полеты. Мы миновали начало пробки и продолжили путь в одиночестве. Когда хорошо замаскированная батарея морской пехоты выпустила залп из своих гаубиц как раз пока мы проезжали мимо них, я аж подпрыгнул на своем сиденьи. Поля сменились бетонными зданиями и металлическими складами. По обочинам дороги стояли мужчины, некоторые из них издевались, другие бесстрастно наблюдали, но все выглядели угрожающе. Справа от нас горел нефтяной резервуар, выбрасывая в небо яркие языки пламени и черный дым. Взвод пересек мост по железнодорожным путям, и все посмотрели вниз на сгоревшие корпуса иракских танков, все еще стоящие в своих укрытиях.
За последние четыре дня мы видели десятки разбитых иракских машин. Танки, подбитые американскими самолетами, грузовики и зенитные орудия, взорванные на обочинах дорог. Теперь на полосах движения с южной стороны можно было наблюдать больше пораженной техники. Но что-то в ней было не так. Я пригляделся.
— Черт возьми, ганни, это же «Хаммеры»!
Кровавые руки оцарапали двери, оставив жалобные отпечатки; пулевые отверстия покрывали лобовые стекла; вокруг сплющенных передних шин скопилась застывшая кровь, — больше крови, чем, как я думал, может содержать человеческое тело. Это были печальные остатки 507-й армейской ремонтной роты, которая по ошибке въехала в Эн-Насирию, пропустив нужный поворот, и была практически полностью уничтожена боевиками-федаинами. По меньшей мере девять солдат было убито и шестеро захвачены в плен, в том числе рядовой первого класса Джессика Линч. Однако все, что нам было известно в тот день, — это то, что в тех «Хамви» были американцы, и, судя по всему, они погибли.
Мы находились всего в трех километрах к югу от моста. Каждое дерево, каждая стена и каждое здание выглядели враждебно, и в тот момент я впервые в Ираке испытал страх. На фоне белого шума крови, бурлящей в моей голове, было слышно, как мои ноги невольно стучат по полу «Хамви». Колени дрожали, словно швейная машинка; во рту было сухо и липко; все казалось размытым. Я вспомнил военные истории, в которых говорилось о гиперясности во время боевых действий, о том, что в бою видна каждая травинка, каждый оттенок цвета воспринимаются более ярко, более интенсивно, чем когда-либо прежде. Но для меня целые кварталы города превратились в серую муть. Я боялся, что обрабатываю информацию слишком медленно, видя только одну из десятка вещей, которые должен был бы видеть, и чувствовал себя обделенным. Я тоже хотел гиперясности.