К середине марта вероятность войны казалась все менее вероятной. Новостная служба BBC сообщила, что Ирак уничтожает свои ракеты «Аль-Самуд», что является ключевым шагом к выполнению резолюций ООН, а главный инспектор по вооружениям Ханс Бликс заявил, что в целом сотрудничество развивается. В «Матильде» пошли слухи, что, возможно, мы соберёмся и уедем домой, но звучало это чересчур смело. Высокопоставленные офицеры предполагали, что мы можем пересечь границу не в боевом режиме, а, возможно, в составе многонациональных сил, санкционированных ООН, для обеспечения соблюдения Ираком резолюций этой организации. То, что эти предположения являются ложными, я понял, когда появилась пресса.

На Кэмп-Матильду с грохотом заехал автобус и высадил два десятка закаленных военных корреспондентов, одетых в бежевые жилеты и штаны-карго. Большинство из них носили бороды, и они очень походили на нас. В конце концов, мы выросли в одних и тех же частях мира. Пресса прибыла, чтобы освещать не что иное, как полномасштабное нападение.

— Так, а вы с кем, ребята?

Ганни Уинн вместе со мной стоял в очереди на ужин, все еще более чем в ста метрах от освещенного треугольника входа в палатку-столовую. Я повернулся в темноте, чтобы посмотреть на говорившего. Тот был на голову ниже меня и щурился, глядя на нас через очки в толстой оправе. Диктофон он держал так высоко, словно это было подношение. — Да ладно, парни, из какой вы части? Город? Фамилия? Что-нибудь? Я так рад быть здесь!

Я бы проигнорировал его, если бы не перспектива стоять вместе еще двадцать минут.

— Первый разведывательный батальон, — ответил я.

— Ооо, разведка. Вы же особенные, да?

— Только для наших мам.

— Я только что прибыл сюда из Кэмп-Коммандо. Еду с несколькими механиками. Так какая у вас задача?

Что и следовало ожидать. Через тридцать секунд парень начал вытягивать из нас информацию, которой мы не могли поделиться.

— Поддерживать дивизию всем, чем можем, — медленно произнес ганни Уинн, четко произнося каждый слог.

— Да ладно! Это не очень интересно.

Мы с Уинном отбивались от репортера, пока не дошли до начала очереди, после чего, взяв подносы, уселись на два пустых места за столом, который был полностью занят, улыбнувшись, когда он с надеждой посмотрел на место, которое ему не досталось.

После ужина мы пробрались через биотуалеты и палаточные растяжки обратно в батальон. Только что закончилось совещание штаба, и командиры рот медленно расходились по своим палаткам, поспешно заканчивая в темноте разговоры. Меня окликнул мой командир.

Он проинформировал меня о нескольких новостях на ближайшие дни, а затем указал на фигуру, маячившую в темноте неподалеку.

— Это Эван Райт, репортер из журнала Rolling Stone. Он будет работать в батальоне.

Райт улыбнулся обезоруживающей улыбкой. Я приписал ему все черты моего предыдущего нападавшего: бестолковый оппортунист, гоняющийся за Пулитцеровской премией за счет людей, с которыми у себя дома он бы даже на улице не заговорил. Как гражданин, я поддерживал широко разрекламированную кампанию Пентагона по привлечению СМИ в качестве способа дать американцам возможность без цензуры увидеть войну и воинов. Но как офицер, я боялся утечек информации, отвлечения внимания моих морских пехотинцев и постоянного морального контроля со стороны людей, которые мало что знали о нашей культуре и требованиях к принятию боевых решений.

*****

На следующий вечер я заглянул в палатку ганни Уинна во время ужина, но он все еще бегал, поэтому я начал пересекать лагерь в одиночку.

— Лейтенант Фик!

Я обернулся и увидел Райта. На нем висели грязные хаки, одет он был в коричневую футболку Superfly и толстую золотую цепь, которая блестела в угасающем солнечном свете. Не морской пехотинец. Тихо, даже официально, он спросил, может ли он присоединиться ко мне. Я ответил «да», но когда по пути к палатке-столовой мы проходили мимо групп морских пехотинцев, я почувствовал себя неловко.

Мы поговорили о своем прошлом. Райт изучал средневековую историю в Вассаре[90], и ему было забавно узнать, что раньше я специализировался на классической филологии.

— Такие люди, как вы, должны быть в другом Корпусе, — сказал он, — в Корпусе мира.

Говорил он тихо и производил впечатление чрезвычайно мягкого человека. Ранее Райт патрулировал Афганистан с армейским взводом и ходил по Персидскому заливу на кораблях ВМС, поэтому в армии он не был абсолютным новичком. Но это был его первый опыт работы с морскими пехотинцами. Пока мы ковырялись в тарелке с курицей серого цвета, я спросил его о первом впечатлении от Корпуса.

— Ну, я живу в палатке с старшими офицерами. Они много работают, читают и спят.

Я сообщил Райту, что держаться офицеров — большая ошибка. Чтобы писать о морских пехотинцах, ему нужно проводить время с морскими пехотинцами, а не со штаб-сержантами и уж тем более не со старшими офицерами. То есть быть с сержантами и теми, кто ниже — молодыми, сумасшедшими, честными парнями, которые зарабатывают на жизнь, нажимая на спусковой крючок. Когда мы возвращались через лагерь, я показал ему палатку своего взвода и предложил ему поговорить с моими ребятами в любое время. Ему захотелось встретиться с ними немедленно. Мы прошли через откидной клапан и вошли в жилую зону взвода. Колберт читал, Рейес делал отжимания на кулаках. Два капрала, Гарза и Чаффин, тыкали друг в друга кончиками своих 20-сантиметровых ножей для дайвинга, достаточно сильно, чтобы вызвать кровотечение. Я ушел, чувствуя себя так, как будто бросил кролика на съедение гончим.

*****

Когда через несколько дней я отдавал взводу боевой приказ, Райт находился там. Мы достигли основного соглашения — я разрешу ему поехать с группой сержанта Колберта, а он не будет мешать и не будет раскрывать наши планы. Я написал сотни приказов во время подготовки и несколько настоящих в Пакистане и Афганистане, но этот оказался самым длинным. У нас было достаточно времени для планирования, и было бы небрежностью игнорировать любые нештатные ситуации и непредвиденные обстоятельства, которые мы могли предусмотреть. В десять утра я вошел в палатку и повесил на стену карту. Морпехи собрались вокруг ящиков с сухими пайками и свернутых спальных мешков, на этот раз молча.

— Бóльшая часть сказанного не будет для вас новостью. Ганни Уинн и я, вместе с Доком и командирами групп, постарались учесть любые проблемы и вопросы и ответить на них в тексте приказа. Хорошенько помечайте, но обращайтесь с заметками осторожно, так как это секретная информация. И устраивайтесь поудобнее — это займет около двух часов.

Я начал с общих политических и стратегических решений, которые привели нас в Кувейт. Затем медленно проработал все уровни иракских дивизий и американских полков. На это ушло около пяти минут. После я перешел к задачам двадцати трех человек в этой палатке, как индивидуальным, так и коллективным.

Я провел взвод от их расположения в Кэмп-Матильда к границе, от границы до болот на юге центральной части Ирака. Река Евфрат течет через Ирак в основном с запада на восток, служа естественным препятствием между нашим районом сосредоточения в Кувейте и Багдадом. Первая дивизия морской пехоты годами тренировалась форсировать Евфрат, проводя каждое лето учения на реке Колорадо. Мы предполагали, что иракские военные взорвут автомобильные мосты в Эн-Насирии, и поэтому дивизии придется найти другое место для переправы. Каждому разведывательному взводу было поручено найти и обеспечить безопасность моста. Наш мост находился в сонном городке под названием Эль-Джабайш.

По дороге в Эль-Джабайш мы обсуждали возможность нанесения авиаударов, раздачу продовольствия, захват пленных и поиск топлива. Мы запоминали радиочастоты, позывные подразделений, диаграммы восхода и захода Солнца. Мы изучали карту, передавали друг другу фотографии и катали игрушечные машинки по деревянному полу палатки, отрабатывая боевые порядки и действия в случае нападения врага. Два часа превратились в три, а потом в четыре. К тому времени, когда мы захватили мост в Эль-Джабайш, мы пропустили обед, а я уже охрип.

В ту ночь я ввел координаты в систему GPS и увидел, что мой спальный мешок находится в 99,1 миле от моста через реку Евфрат в Эль-Джабайше. Я заснул, гадая, что же ждет меня на этой сотне миль.

*****

Наши разведывательные сведения постоянно менялись. Почти каждый день я проверял у офицера разведки, нет ли новых данных. Семнадцатого марта, в ночь, когда инспекторы ООН по оружию эвакуировались из Ирака, а президент Буш выдвинул ультиматум Саддаму Хусейну и его сыновьям со сроком действия 48 часов, офицер разведки сообщил мне, что появились новые аэрофотоснимки Эль-Джабайша. Ганни Уинн, командиры групп и я отправились в палатку разведотдела штаба дивизии, чтобы посмотреть последние снимки.

Палатка, расположенная на внутренней стороне кольцевой дороги «Матильды», была окружена частоколом антенн. Мы спотыкались и ругались, пробираясь через растяжки к входу в палатку. Отдернув один слой тяжелой черной резины, мы вошли в небольшую прихожую и закрыли за собой клапан, прежде чем пройти через следующий клапан в ярко освещенную комнату. Заваривался кофе; да и вообще, всё напоминало пригородный офис, где все работали в атмосфере сотрудничества и хорошего настроения.

Я подошел к аналитику видовой разведки.

— Мы из разведвзвода, направляющегося к мосту в Эль-Джабайше. Можете ли вы достать последнюю пленку с U-2? — Снимки были сделаны разведывательным самолетом U-2 за пару дней до этого.

Мы извлекли два складных стула и две коробки с сухим пайком и стали ждать, пока сержант вернется с фотографиями. Вернувшись, он одолжил нам десятикратную лупу, и мы накрыли ею снимки, чтобы поподробнее рассмотреть район наших операций. Разрешение было невероятным — были видны отдельные люди, козы и кусты.

— Хорошо, вот здесь мы отходим от батальона, — сказал Колберт, имевший природный талант к расшифровке фотопленки. Он указал на крошечное черно-белое изображение перекрестка дорог, о котором мы читали и представляли себе в течение нескольких дней. — Итак, мы поворачиваем в эту сторону, — продолжил сержант, проводя пальцем по катушке и поворачивая рукоятку другой рукой, чтобы прокрутить изображение в направлении нашего движения, — и входим в полосу ведения разведки нашего взвода, проскальзывая через этот проход в дамбах.

Нас интересовали три вещи: проходимость, состояние моста через реку Евфрат и признаки присутствия врага. Судя по следам шин и транспортных средств на фотографиях, вся территория выглядела проходимой. Это был Хаур-эль-Хаммар, иракские болота, где люди жили отдельно от остального мира, пока Саддам Хусейн не осушил их в отместку за восстания шиитов в 1990-х годах. Их трагедия сыграла нам на руку: местность, которая раньше наверняка была невероятно труднопроходимой, теперь казалась твердой и сухой. Сам мост тоже выглядел многообещающе. Это был простой бетонный мост с двумя полосами для движения транспорта, длиной около ста метров, уставленный уличными фонарями. Никаких признаков чего-либо неладного не было. Люди и автомобили пересекали реку, а под мостом скользили рыбацкие лодки. Ни танков, ни орудий, ни минных полей. Ничто не указывало на то, что жители Эль-Джабайша знали о нашем интересе к их отдаленному городку.

Пленку мы изучали до поздней ночи. Это была наша возможность ответить на все интересующие вопросы, находясь в безопасности лагеря, чтобы в Ираке быстрее принимать более правильные решения. К тому времени, когда мы покинули палатку, весь личный состав хорошо понимал то, что сержант Колберт назвал «разведывательной операцией всей жизни».

*****

На следующее утро я проснулся от криков майора Бенелли. Он сообщил, что в этот день в дивизии проведут «отработку мобильности», и мы должны быть готовы к выходу в полдень на гравийной дороге. Усталый голос в углу спросил, сколько времени займет тренировка.

— Шесть месяцев, может быть, год.

Так вот оно что. Утро, которого все так долго ждали. Следующие шесть часов мы провели, загружая в «Хаммеры» все свое снаряжение — топливо, вода, еда и боеприпасы были уже распределены, так что оставалось только все разложить. Но, зная, что все это по-настоящему, мы паковали и перепаковывали вещи. Я мучился над размещением каждого предмета. Все должно было быть в безопасности, доступно и распределено между достаточным количеством автомашин, чтобы выход из строя одного транспортного средства не лишил нас боеспособности или необходимых запасов. К полудню все восемь взводов батальона и их «Хаммеры» были загружены и готовы к маршу.

Машины нашего взвода, покидая «Матильду», скрипели на каждой кочке, прогибаясь под десятитонным грузом запасов. Несмотря на это, я беспокоился, что мы что-то забыли. Когда мы остановились на окраине лагеря для проверки радиосвязи, ганни Уинн и я ворвались в оставленную палатку и дополнительно нагрузили кузов нашего перегруженного «Хаммера» ящиками с водой и сухими пайками. Я вспомнил о том патруле в Бриджпорте и о выученном во время него уроке: разведывательным группам никогда не хватает еды и воды.

Мы проехали мимо ряда армейских лагерей, названных в честь полей сражений 11-го сентября — Нью-Йорк, Вирджиния и Пенсильвания. Боевые машины пехоты «Брэдли» и армейские цистерны присоединились к колонне морских пехотинцев, ползущей на север к границе. Военные планировщики отважно пытались построить дороги, способные выдержать массовую мобилизацию, и меня удивило, что из-под наносов песка выглядывали бетонные плиты. Но пустыня всегда побеждала. Дороги были песчаными с участками асфальта, а не наоборот. Из каждой пары шин поднимались пыльные хвосты. Водители носили очки и банданы, все кашляли, ругались и выдували через открытые окна комки песчаных соплей.

Во время поездки на север от «Матильды» к иракской границе я не испытывал ни страха, ни тревоги. Меня охватило чувство облегчения, поскольку я уже давно понял, что война неизбежна. Я питал иллюзии о дипломатическом решении, но знал, что мы не вернемся домой, пока не будет выиграна война. Мы были готовы. Взвод был готов физически и психологически. Однако быть готовым и оставаться готовым — это две разные вещи. Еще один месяц ожидания в пустыне притупил бы нас. Плохое питание, недосыпание, нерегулярные тренировки, стресс от разлуки и неопределенность сказались бы на нас. Мы не были оружием, которое можно зарядить и положить на стол. Скорее, мы были рогаткой. Заряди камень, оттяни тетиву и жди. Если ждать слишком долго, резинка ослабнет, и ты останешься стоять с камнем в руках.

Но пока же мы ползли вперед, Солнце село, и начала подниматься полная Луна, озарившая пустыню серебристым светом. Я поморщился, наблюдая, как в нескольких километрах от нас, на наших флангах, двигались «Хаммеры». Одно из главных преимуществ американской армии — ее способность вести боевые действия в ночное время, и мы надеялись начать нашу первую атаку на иракцев при освещенности всего 20–30 %. А здесь освещенность была близка к 100 %. Пришлось проглотить свое сожаление — что ж, так тому и быть; если будет приказ, мы атакуем при полной Луне.

Наш район рассредоточения у границы можно было распознать только с помощью системы GPS. Батальон встал в круг на участке пустыни, ничем не отличающемся от окружающих его километров песка и гравия. Я проверил дальность действия иракской артиллерии и ракет — теперь мы находились в пределах нескольких из них. Был получен приказ надеть громоздкие защитные костюмы с угольной подкладкой, которые мы должны были носить круглосуточно до дальнейших распоряжений, и всегда иметь при себе противогазы и резиновые перчатки. Выкопав ямы для сна, называемые «могилами рейнджеров», мы залезли в них, и я, потéя в своем защитном костюме, смотрел на созвездие Ориона высоко над головой.