ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

Я бы никогда не выбросила Ваффлса из окна башни, но мечтать об этом — одно удовольствие, особенно если он, как сегодня утром, рычит без умолку, когда я и так почти не спала. За окном Туман все еще непроглядно черный, когда я просыпаюсь, чувствуя, что лицо прилипло к простыням, — должно быть, до рассвета еще час или два. В голове снова стучит, и мне требуется минута, чтобы, вяло глядя на угасающие в камине угли, вспомнить, что произошло прошлой ночью.

Роуз.

Сердце пропускает удар, когда я тянусь к нему, но кровать пуста, а его сторона холодна.

Со стоном я сажусь и убираю волосы с лица.

— Роуз?

Я оглядываюсь, и мой взгляд падает на прикроватный столик… где лежит открытая «Книга Кастелль». А поверх нее — одинокая роза. Я свешиваю ноги с кровати и подхожу к столу. Это великолепный цветок глубокого, насыщенного красного цвета — цвета порочной страсти.

Осторожно беру его, чувствуя остроту шипов подушечками пальцев. Под розой лежит письмо, написанное на пергаменте, оставленное прямо на книге. Я узнаю почерк Роуза — элегантные, витиеватые каракули, возмутительно напыщенные, даже для принца.

Виола,

К тому времени, как ты достаточно поправишься, чтобы прочитать это письмо, меня уже не будет несколько часов. Уверен, ты будешь в ярости от того, что я ушел, но попридержи коней — твой гнев станет гораздо сильнее, когда ты дочитаешь до конца.

Считай это моим признанием. Я скрывал от тебя определенные истины, которые до сего момента было неразумно и неудобно озвучивать.

К тому же, мне просто не хотелось этого делать. Как ты неоднократно отмечала, я бываю довольно эгоистичен. Даже если бы ты приняла извинения за мой обман — а мы оба знаем, что ты бы этого не сделала — я бы их не предложил. Но я извинюсь за то, каким образом до тебя дойдут эти новости — через письмо, а не из моих уст.

Когда мать приказала мне убить тебя, я пытался, честное слово. Я изобретал всевозможные планы твоего уничтожения — большинство из них подразумевало контакт моей отравленной кожи с твоей. Но как бы сильно я ни пытался вызвать в своем сердце ту же ненависть, которую мать питает к тебе, она подавлялась чем-то иным — другим чувством, которое я не стану обременять тебя называнием.

И тогда я придумал новый план. После своего убийства мать больше не заботится о придворных формальностях. Она жаждет господства, хочет править, имея полный контроль — она скорее жестокая богиня, чем королева. Она набирается сил, и страх Королевства подпитывает ее магию. Теперь есть лишь одна вещь, которую моя мать желает больше, чем твоей смерти, — это власть. И я намерен ей ее дать.

Она совершила ужасную ошибку, создав меня, — ошибку, которая заставляла ее любить и ненавидеть меня всю мою жизнь. В приступе горя она вложила свою магию в землю, сформировав меня, и в процессе утратила ту часть своей силы, которая перешла ко мне. В обмен на твою безопасность я намерен вернуть ей эту магию, дав ту власть, которой она так жаждет.

К моему глубочайшему несчастью, я не могу жить без этой магии, так как именно она создала меня. Так что, боюсь, это прощание, дорогая.

Чтобы у тебя не возникло в твоей умной головке желания остановить меня, скажу: к тому моменту, как ты прочтешь это письмо, будет уже слишком поздно. Все будет кончено до восхода солнца.

Виола, ты свободна, и, как оказалось, это всё, чего я хочу. Поверь, я удивлен не меньше тебя.

Твой, навсегда,

Роуз

Я смотрю на письмо, слова Роуза звенят у меня в ушах.

Роза всё еще у меня в руке. Это мое последнее напоминание о нем — эта колючая, увядающая вещь, прекрасная, но мертвая.

Он обманул меня. И я в таком шоке, что даже не могу злиться.

Всего несколько дней назад я боялась, что Роуз решит убить меня, чтобы спасти себя. Теперь он предлагает свою жизнь за мою. Это больше, чем кто-либо когда-либо делал для меня — опустошающий дар. Он отказался называть то, что между нами, в своем письме, но я знаю. Я чувствую это тоже. И я не позволю ему принести себя в жертву Королеве ради меня, не после того, как он всю свою жизнь провел в ее власти.

Я крепко сжимаю розу, не заботясь о том, что шипы вонзаются мне в ладонь, когда я зажмуриваюсь и позволяю слезам катиться по щекам.

Роуз сказал, что уже слишком поздно, но он не учел, что Святой Ваффлс разбудит меня так рано. У меня может быть достаточно времени, чтобы остановить его. Я должна попытаться.

Я роняю розу на книгу, готовая вылететь из комнаты, но тут мой взгляд цепляется за красное, раздраженное пятно на открытой «Книге Кастелль» передо мной — капли моей собственной крови, упавшие на страницы с шипов розы. Моя кровь… вибрирует, полная жизни.

Я наклоняюсь ближе, наблюдая, как кровь складывается в единственное слово, написанное витиеватым почерком.

Привет.

Я склоняю голову набок. Привет?

Я сдвигаю Святого Ваффлса с его насиженного места на стуле, чтобы сесть перед книгой. Нерешительно беру одну из перьевых ручек Роуза и пишу:

Привет?

Несколько мучительных секунд ничего не происходит, пока мое колено дрожит под столом. Затем появляются новые слова, на этот раз на древнеарагозском.

Сердце — владение зла.

Опять эта чертова поэма. Кажется, это единственное, что книга хочет сказать. Я выпрямляюсь и снова изучаю слова. Есть ли в них какой-то глубокий смысл, который я должна понять? Перевод верный, но ни один перевод не бывает идеальным. Твои переводы слишком «деревянные».

Ладно, я могу быть гибкой. Есть менее известный вариант перевода слова, которое передали как «владение», — «королевство». Я пишу новое предложение в книге, подставляя «королевство» вместо «владения».

Сердце — королевство зла.

Мои чернила впитываются в страницу, но книга не отвечает. Если я ошиблась, снова ли те змеи вырвутся со страниц?

Я кусаю кончик ручки. Сердце. Что может значить, что сердце — это королевство? В этом мало смысла. Но я смотрю на оригинальный язык.

Арагозское слово, означающее «сердце», фонетически звучит похоже на другое слово — Кастелль. У них общий корень. Может ли это быть совпадением, учитывая, что символ Королевства Смерти на обложке? Я пробую заменить слово.

Кастелль — королевство зла.

Это имеет смысл. Чернила погружаются в страницу. Книга молчит.

Я хмурюсь. Все знают, что Кастелль — это зло. Но… я предполагала, что эта книга родом из Кастелль, если ее символ на обложке. Она бы не стала считать себя злом. Мой разум возвращается к лекции сэра Патрика, ко всему, что он рассказывал нам о Королевстве Смерти.

Ручка выпадает у меня изо рта.

Что сэр Патрик говорил нам о мейгах в Кастелль? Они используют более темную, более зловещую магию. Я поворачиваю дрожащую ладонь вверх, глядя на нее. Более темную. Более зловещую.

Есть одно слово, которое я не проверяла в переводе только потому, что оно слишком часто означает «зло». Но в некоторых редких случаях оно может означать… Я быстро нацарапываю новый перевод поперек страницы.

Кастелль — королевство теней.

Тамошние мейги, которые предали Арагоа, которые так много разрушили — они были такими же, как я. У них была моя магия. Темная и зловещая магия теней. Магия, которая разрушает.

Через секунду появляется новый текст.

Кто это?

Мое сердце останавливается. Глядя на слова, я быстро пишу в ответ:

Я задам тебе тот же вопрос.

Меня зовут Леон.

Леон.

Тот самый король Леон из Кастелль?

На странице появляется блок текста, причем каждая последующая строка возникает все быстрее, словно пишущий строчит в ярости.

Есть лишь два человека, способных получить доступ к этой книге: я и еще один, и ты не он. Не знаю, к каким уловкам ты прибегла, чтобы заговорить со мной, но ты совершила грубейшую ошибку, пытаясь выдать себя за короля.

«Выдать себя за короля?» — быстро пишу я в ответ. — «Я ни за кого себя не выдавала».

Пауза.

Как тебя зовут?

Я колеблюсь. Не знаю, стоит ли доверять этой книге, но… С Королем связаны ответы. С Королем связано спасение. Что, если профессор Борхес имела в виду не короля Александра, а короля Леона? Она дала мне эту книгу. Она должна была знать, к кому она даст мне доступ.

Я прикладываю перо к странице, но снова медлю. Это король Кастелль — заклятый враг Арагоа, семьи Роуза, всего, что я знаю, и всех, кого я люблю. Он наслал Туман. Он один несет ответственность за смерти тысяч людей. Профессор Борхес хотела, чтобы у меня была эта книга, но если она — шпион Кастелль, можно ли ей доверять?

Не закрывая книгу, я переворачиваю ее обложкой вверх, чтобы провести пальцами по тиснению, где переплетены дракон и лев. Я смотрела на это бесчисленное количество раз за последние семь дней, но впервые замечаю то, чего не видела раньше. То, как они свернулись вместе, впиваясь когтями друг в друга… это больше не похоже на смертельную схватку, как казалось прежде. Это почти похоже на объятия друга или любовника. Снова открыв книгу, я пишу:

Виола.

Король снова делает долгую паузу.

Виола Синклер?

Паника поднимается в груди.

Откуда ты знаешь мое имя?

Следующий ответ приходит быстро:

Я дал его тебе.

Камень падает мне в желудок, пока я смотрю на эти слова.

У тебя есть доступ к этой книге, потому что в тебе течет моя кровь. Она распознает мою кровь и кровь Александра Арагоаского. Если ты можешь получить к ней доступ, если ты — Виола Синклер, значит, ты моя дочь.

Я хочу умолять его остановиться. Я роняю перо, отступая от книги, потому что это слишком, чересчур. Но его слова продолжают появляться, несмотря на грохот моего сердца.

Во время войны твоя мать и я отправили тебя в Арагоа, чтобы уберечь от растущих опасностей нашего Королевства. Александр обещал, что будет тебя беречь. Мы нашли семью, готовую принять тебя, дать тебе свою фамилию и сохранить твою личность в тайне. Мы передали тебя под их опеку до того, как пал Туман, до того, как всё изменилось.

Воздух вокруг меня застывает. В ушах звенит, пока я читаю эти слова. Моя семья — та, что бросила меня, — они были лишь суррогатом. Ангельское лицо моего брата всплывает в памяти, брата, которого я любила больше жизни. Он не был мне родным. Вот почему мои родители сдали меня в приют, когда он умер. Я была чужаком из чужой, опасной земли. И я убила их единственного ребенка.

На странице появляются новые слова:

У тебя есть медальон, который ты хранишь с самого рождения, верно?

Дрожащей рукой я пишу в ответ:

Да.

И ты когда-нибудь могла его открыть?

Нет.

Я так и думал, — отвечает он. — Как и в случае с этим дневником, он активируется кровью нашего рода. С твоей кровью медальон откроется.

Я моргаю, глядя на его слова. Я почти не хочу принимать этот вызов, потому что если он говорит правду… Но я должна знать. Даже если реальность трудно принять, даже если всё уже никогда не будет прежним, истина всегда лучше лжи.

Я снова прижимаю большой палец к шипу розы Роуза и провожу им по своему медальону. Он без усилий щелкает и открывается, и дыхание перехватывает, когда я вижу внутри маленький дракон на гербе — точно такой же, как на серебряном колышке.

Пока я держу его, король Леон пишет:

Это символ нашего Дома, — говорит он. — Я подарил тебе этот медальон в день твоего рождения, дорогая.

А как насчет льва? — пишу я. — На книге спереди лев обвивает дракона.

Переплетенные лев и дракон, — говорит он, — это символ королевства, которому так и не суждено было появиться — Арагоа и Кастелль вместе, единое королевство, охватывающее полуостров Иверния. Это была наша мечта — моя и Александра.

Я переворачиваю обложку книги, чтобы снова взглянуть на символ — объятие единства, а не разделения — мир, а не война.

Я пишу: Как возможно, что вы с Александром были друзьями, если ваши страны воевали?

Наступает короткая пауза, а затем приходит ответ, как будто его перо замирает между предложениями, пока он обдумывает, как лучше рассказать эту историю.

Я встретил Александра в лесу Авенк в юности. Я охотился на дичь, а он, полагаю, пытался на несколько мгновений сбежать от отца, когда мы случайно столкнулись в чаще. В те времена война полыхала с наибольшей яростью, а наши отцы находились в лагерях неподалеку. Воспитание учило меня, что я должен ненавидеть его, что, хоть я был еще мальчишкой, я должен был убить его там же — моего заклятого врага. Я стал бы героем для своего народа, и мой отец был бы бесконечно доволен. Но я был поражен его обликом. Мы оба были так молоды, даже не доросли до того, чтобы поступить в Ванденберге. Меня учили, что арагоанцы — создания чистого зла, едва ли люди. Но Алекс… Он выглядел совсем иначе. Золотые волосы и глаза такие синие, что напоминали мне дикое море у утесов моего Королевства.

Он смотрел на меня через поляну, пока я держал лук. И когда я не поднял его против него, он кивнул мне и исчез. В то время дворяне обоих Королевств посещали Ванденберге при условии ненасилия в его стенах, так как обе стороны претендовали на его происхождение и славу. Мы с Александром оба были в Доме Берлезе. У нас было яростное академическое соперничество, но со временем оно уступило место дружбе. А с течением времени и многих ночных разговоров у общего камина дружба переросла в любовь. Мы много говорили о мире, о новом мире, где идеологии Арагоа и Кастелль могли бы сосуществовать, о едином полуострове Иверния. Там, где наши отцы были завоевателями, мы с Алексом были мечтателями.

Когда мы закончили школу, мы знали, что не увидимся, пока не склоним наши дворы к нашей мечте о мире. Поэтому мы создали две книги, используя нашу магию, чтобы общаться — та, в которую ты пишешь, и та, в которую пишу я.

Я любил Александра больше, чем любую женщину. Даже больше, чем твою мать, прости меня за это признание. Он был моей водой и солнечным светом. Я знал, что уже никогда не буду прежним после него. Встреча с ним была подобна тому, как впервые увидеть солнце, проведя всю жизнь во тьме.

Я прикрываю рот рукой, глядя на страницу. Принцы Арагоа и Кастелль состояли в преступной связи, пока их нации вели войну. Этого более чем достаточно, чтобы многие захотели их смерти. Они собирались остановить войну. Они собирались отбросить идеологию ради единства — то, что разозлило бы очень многих людей.

Мне нужно столько всего у него спросить.

Я пишу:

Ты мейга?

Да, — отвечает он. — Другого вида, не такого, как принято в Арагоа. Есть так много вещей, которые ты не понимаешь в этой войне. Александр рассказал мне, как была искажена история. Мария… она всегда была мстительной.

Я не понимаю.

Что было искажено?

Ответ Леона приходит медленно, словно он тщательно обдумывает, как объяснить свои следующие слова.

Существует две стороны магии мейг — темная и светлая. Когда-то они сосуществовали, будучи сбалансированными и переплетенными. Но по мере обострения войны оба Королевства начали использовать лояльных им мейг против другой стороны. Наш род предпочитал тьму, тогда как Арагоа — свет, и по мере того, как росла ненависть между нашими Королевствами, росло и разделение между темной и светлой магией. Мы поощряли наших мейг доводить магию до все больших и больших высот, обретая мощь, которую мы никогда не считали возможной, — ужасную мощь, разрушительную мощь. Светлые мейги в Арагоа делали то же самое.

Магия теней в своей основе — это разрушение и смерть. Вскоре, без света, земля сама стала воплощением смерти. Смерть сама по себе никогда не была поводом для страха, но без светлой магии, уравновешивающей тьму, смерть поглотила Кастелль. Царство мертвых восстало навстречу нам, и мы быстро оказались отрезанными от всего живого, отделенными от остального мира. Мы с твоей матерью хотели дать тебе шанс избежать этой смерти, мы хотели дать тебе шанс на жизнь, пусть даже в Королевстве нашего врага.

Я глубоко вдыхаю, глядя на его слова. Что он имеет в виду, говоря, что смерть поглотила Кастелль? Я хочу спросить, но не забыла, как мало времени у меня осталось. Вместо этого я пишу:

Королева Мария — мейга. Она становится все могущественнее и пытается убить меня.

Если она хочет твоей смерти, значит, скорее всего, она выяснила, кто ты такая, — отвечает он. — Твое королевское происхождение. Светлые мейги имеют способы раскрыть правду, показать то, что было скрыто. Ей не сказали?

Нет. Было решено, что лучше держать Марию в неведении. Боюсь, ненависть Марии к тебе имеет мало отношения к тебе самой и гораздо больше — к событиям, произошедшим до твоего рождения.

Алекс и я… мы оба были наследными принцами, обязанными продолжить свои королевские линии, и поэтому мы должны были жениться на женщинах благородного происхождения. В юности мы обманывали себя, думая, что сможем быть вместе. Алекс, вечный мечтатель, верил в нашу мечту гораздо дольше, чем я, а я, дурак, позволил ему верить.

Даже когда мы планировали наше будущее единое королевство, я не поделился с Алексом своими опасениями — что все равно потребуется наследник, что будут распри из-за происхождения, которые расколют наше новорожденное королевство. В отличие от Алекса, я служил солдатом, видел ужасы войны, видел ненависть, которая уже так глубоко пустила корни между темными и светлыми мейгами. Я не хотел большего кровопролития.

Это была наша последняя ночь вместе, и Алекс не имел ни малейшего понятия. В ту ночь мы поклялись, что наша любовь выдержит всё, пока смерть не разлучит нас. В то же самое время Алекс не знал, что я уйду до рассвета, что на следующий день я подпишу соглашение о помолвке с твоей матерью — принцессой Гаульта, которую я никогда не встречал.

Я не знал, что мой отец планировал нарушить перемирие той ночью. Он никогда его не поддерживал — видения славного правления Кастелль над всем полуостровом затуманили его заботу о жизнях своего народа, и уж конечно, о жизнях жителей Арагоа, которые к тому времени были гораздо слабее нас. У нас была мощь теневых мейг, и их магия быстро поглощала свет.

На следующий день, пока я подписывал отказ от всякой надежды на будущее с Алексом, мой отец нарушил перемирие, и война вспыхнула с новой силой до заката. Мы с Алексом больше никогда не виделись.

С комом в горле я пишу:

Значит, ты предал его.

Да.

Я делаю глубокий вдох, пытаясь осознать эту информацию.

Какое отношение это имеет к Королеве?

Когда наши королевства снова вступили в войну, отец Алекса нацелился на маленькое прибрежное королевство Септания, которое до тех пор отказывалось ассимилироваться с Арагоа. Его порт дал бы Арагоа решающий доступ к Кастелль, и, что, возможно, важнее, там располагался Дом Лючии, древний монастырь светлых мейг. Мария, принцесса Септании, была там одаренной ученицей. Я верю, что Александр ухаживал за ней и заставил ее поверить, будто в его сердце для нее есть больше места, чем было на самом деле.

Они поженились и завели детей еще до того, как мы с твоей матерью вступили в брак. В те времена мы с Алексом не разговаривали, но, думаю, он был зол и ожесточен из-за моего предательства. Он использовал Марию как инструмент мести против меня. Ее сердце стало жертвой.

Кусая губу, я пишу в ответ:

А что сделал ты?

Я был поглощен гневом. Не ревностью — я знал, что между ними нет любви, по крайней мере, со стороны Алекса. Но я не мог поверить в то, что сделал Александр. Присоединение Септании грозило уничтожить Кастелль. До тех пор это была война наших отцов. Теперь она стала нашей, и это был его предупредительный выстрел. Я знал, что у меня нет иного выбора, кроме как ответить. Поэтому я взял военно-морской флот и осадил Септанию, напав глубокой ночью. Я сжег королевство Марии дотла. Это был акт скорби и ненависти.

Я сдавленно вдыхаю, вспоминая, что Роуз рассказывал мне о своем рождении — что королевство его матери было уничтожено, и что именно ее скорбь и ненависть, пролитые в землю, породили его из праха.

Я не горжусь своими поступками тех дней. Любовь и война несовместимы, дорогая.

Не то слово.

Насколько я понимаю, Мария все глубже погружалась в горечь и ненависть, так как каждая попытка добиться расположения Александра терпела крах. Она винила в падении своего дома не только меня и Кастелль, но и всех темных мейг.

Александр все равно спрятал меня ради тебя, — пишу я. — Вы не всегда ненавидели друг друга?

Он делает паузу, прежде чем ответить:

Не думаю, что мы могли бы когда-либо по-настоящему ненавидеть друг друга. Мы слишком сильно любили, а порой это имеет разрушительные последствия. Это правда, что мы долго не разговаривали после осады Септании, но когда я умолял Алекса помочь спасти моего ребенка, он ответил. Связь между нами была достаточно глубокой, чтобы он сделал хотя бы это. Не думаю, что Алекс когда-либо простил меня, но в конце концов он все же соизволил снова заговорить со мной через эти книги.

Он заверил меня, что ты будешь в безопасности, что тебе будет позволено тайно обучаться своей магии. Мы отправили с тобой доверенную темную мейгу, чтобы она присматривала за тобой и обучила тебя, когда ты будешь готова.

Я моргаю, глядя на эти слова. Пишу:

До королевы Марии я никогда не знала других мейг.

Ответ короля Леона приходит медленно, его слова осторожны:

Мы отправили с тобой одну из наших самых могущественных мейг. Ону Борхес.

Я смотрю на эти слова. Мне следовало догадаться — это же так очевидно. Профессор исчезла как раз тогда, когда для мейг началась настоящая опасность. Ее кабинет всегда был полон этих странных предметов… Она никогда мне не говорила, — пишу я.

Снова ответ задерживается.

Тогда, когда она вернется в Кастелль, она ответит за свой провал.

Я не знаю, почему профессор Борхес не сказала мне, кем она является или что ее ждет в Кастелль, если она когда-нибудь сбежит от королевы Марии, но сейчас есть вещи поважнее.

Как я могу остановить Королеву? Есть ли у нее слабое место?

Его слова появляются в спешке:

Если Мария охотится за твоей жизнью, ты в ужасном положении, дорогая. Она грозная противница. Сила светлой мейги всегда привязана к объекту, который находится у нее в руках. Это должно быть что-то важное, но не тот предмет, к которому может получить доступ кто угодно. Ты знаешь о таком?

Сердце колотится в ребрах. Я точно знаю, какой предмет Королева использовала бы как якорь для своей силы.

У нее есть зеркало.

Тогда уничтожь его, — пишет он.

Я прикусываю щеку, отвечая:

Не знаю, смогу ли я.

Если зеркало зачаровано, его наверняка нельзя просто взять и разбить. Королева Мария никогда не оставила бы свою силу такой уязвимой.

Он отвечает: Я знаю, какой силой ты обладаешь, Виола. Не притворяйся, что не знаешь, на что ты способна.

Я сглатываю. Мне нужно заставить его понять. То, во что превратилась Королева… она скорее стихийная сила, чем человек, оживший кошмар. Но… разве я сама не стала ожившим кошмаром? Разве мои тени — не то, чего стоит бояться?

Нет. Я не могу так думать, особенно после того, что случилось с моим братом. Я прикусываю губу, прежде чем написать:

Я не всегда могу контролировать свои тени — они опасны.

Даже просто написать это — будто выдать тайну. Но когда я читаю слова короля Леона, они пронзают мое сердце, как стрела, и вливают сталь в мои кости.

Тогда будь опасной.