ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

По крайней мере, Роуз выглядит так же плохо, как и я себя чувствую.

Он возвращается в башню спустя какое-то время после меня — я не уверена, сколько прошло. Время словно стало странным. Возможно, я ждала его пять минут, а может, и пять часов. В любом случае, все это время я провела, глядя в стену, а память о мертвых глазах Коула терзала мой мозг.

Роуз прислоняется к дверному косяку, его кожа бледна, а одежда помята. И он весь в крови.

— Я решил проблему с нашим стражником-мертвецом, — говорит он. Он боком проходит к своему столу, и я замечаю, что он слегка прихрамывает. Он достает флягу из ящика, и мне не хочется спрашивать, что в ней, пока он делает большой глоток. Он горбится над столом, глубоко дыша.

— Что ты сделал? — спрашиваю я, думая о профессоре. Нашел ли он ее раньше меня?

— Белладонна верит, что ты мертва, — говорит он и поворачивается ко мне. Его взгляд встречается с моим, но глаза остаются отстраненными — холодное безразличие прирожденного убийцы. Святые, как же я хочу уметь делать так же — убивать и ничего не чувствовать. Но опять же, Роуз мастерски скрывает свои истинные чувства.

— Что случилось со стражником-нежитью?

Он опускает голову.

— Когда моя мать приказала мне убить тебя, она потребовала твое сердце как доказательство твоей смерти. Я поместил сердце стражника в шкатулку, отдал ее Белладонне и сказал ей, что это твое. Похоже, извлечение сердца остановило его.

Я плотнее кутаюсь в свитер.

— И Белладонна тебе верит?

Он делает паузу.

— Белла хитра. Я не знаю, поверила ли она мне. Но в любом случае она выставила предполагаемое сердце убийцы Королевы на всеобщее обозрение у главного входа.

У меня скрутило живот.

— А твоя мать?

— Дух моей матери рядом с Белладонной. Я надеялся, что она тоже будет убеждена, что сочтет мои приказы выполненными, а магия, связывающая татуировку, будет разрушена.

Я бросаю взгляд на его закрытую перчаткой руку, рукав которой забрызган темной кровью.

— Но?

Он вздыхает.

— Татуировка осталась.

Я сглатываю. Каждый раз, когда надежда рушится, это ощущается как удар тупого топора по моей шее — по нашим шеям. Удар за болезненным ударом, пока смерть наконец не решит забрать нас.

Мы оба смотрим в пол, по-настоящему ничего не видя. Роуз опирается рукой о стул у стола, чтобы удержаться, и только тогда я замечаю, что его перчатки сняты, а длинные пальцы обхватывают спинку стула. Пальцы музыканта, пальцы, все еще испачканные в крови.

Я представляю эти пальцы на своей щеке, на шее, запутанными в моих волосах…

— Я не могу так больше, — бормочу я. Я не уверена, что именно имею в виду.

Он достает перчатки из кармана и натягивает их обратно на пальцы. Думаю, я испытываю облегчение. Я пялилась на эти пальцы так, как смотрят на змею, проглатывающую мышь — с ужасом и искушением.

— Что именно ты не можешь? — говорит он. Его голос звучит низко от усталости.

Из всего, что, как мне кажется, я не могу сейчас вынести, я выбираю самое простое:

— Я не могу оставаться в этой башне, ожидая, пока наше время истечет.

Он морщится, но в его глазах проскальзывает проблеск сочувствия.

— Выйдешь за дверь — и она найдет тебя. Стражники повсюду. Сила моей матери может достать тебя где угодно.

Я сжимаю и разжимаю кулаки.

— Я никогда не хотела своих сил. Все, чего я хотела — это учиться и сделать в своей жизни что-то значимое, что-то…

Что искупило бы то, что я сделала.

Слезы жгут глаза. Тени теснятся у кончиков моих пальцев, и я умоляю их обоих уйти. Роуз внимательно наблюдает за мной, словно только сейчас пытается расшифровать, что я такое.

— Ты ничем не обязана Королевству, — говорит он. — Что бы ни случилось.

Я качаю головой. Он неправ. Я обязана ему всем. Я знаю, на что способны мои тени. Теперь больше, чем когда-либо.

Он пересекает комнату и подходит ко мне. Я стараюсь не смотреть на него — мой тюремщик, мой спаситель. Но он кладет руку в перчатке мне под подбородок и поднимает мое лицо, заставляя встретиться с ним взглядами.

— Я верну тебе твою жизнь, — говорит он. Его голос звучит тихо и напряженно. — Обещаю. Ты заслуживаешь того, чтобы существовать, не зная страха.

Я почти сдаюсь. Я готова броситься к нему. Это было бы так просто. Я чувствую себя обнаженной и уязвимой, словно кровоточащая рана, и хочу укутаться в Роуза, чтобы остановить это кровотечение. Я хочу погрузиться в него так глубоко — в его тело, его слова, его душу, — чтобы забыть о границах между нами, чтобы потерять всякое ощущение «я» и «он», чтобы мы стали просто «мы».

Мой голос срывается на хриплый шепот:

— А что, если я и есть то, чего стоит бояться?

Он качает головой, внимательно изучая мое лицо. Его дыхание так близко, что у меня кружится голова. Его аромат — пряности, зима, яблоки и что-то еще, что теперь я осознаю как запах его яда. Он опасен самым восхитительным образом. Элегантная угроза.

— Если их покой нарушается твоим существованием, — говорит он, — значит, они никогда не заслуживали этого покоя.

Его слова пронзают меня, ломают, словно таран. Потому что он ошибается.

— Я покидала башню, — признаюсь я.

Он моргает.

— Что?

— Мне нужно было найти профессора Борхес, поэтому я спустилась в пещеры…

— Виола.

— Я сказала Коулу, что я мейга.

Роуз замирает.

— Ты рассказала… Коулу Белкампу… о своей магии.

Я прикусываю губу.

— Да, и…

— Он причинил тебе боль?

— Нет.

В его глазах вспыхивает пламя.

— Повезло ему. Если бы причинил, я бы обернул его кишки вокруг его собственной шеи и запихивал бы их ему в глотку, пока он не захлебнулся бы и не умер от своих же внутренностей. — Он отходит от меня к книжной полке. — А я не в настроении для очередной кровавой бани.

Я вздрагиваю, хотя часть меня жаждет этой защиты.

— Ты настолько его ненавидишь?

— Раньше мне было на него наплевать. Теперь он знает твой секрет. Теперь он — угроза.

Я закрываю глаза. Я выплакала все слезы. Теперь они просто жгут.

— Роуз, — шепчу я, позволяя словам вытечь из меня, как чернилам в воду, как яду в вино. — Я убила его.

Он останавливается, его рука зависает в воздухе — он как раз собирался коснуться корешка книги. Затылок его неподвижен — никаких признаков эмоций, никакой реакции вообще. Я смотрю на его снежно-белые локоны, отчаянно желая прочесть его мысли сквозь них.

— Значит, — произносит он голосом низким и осторожным, — не угроза, выходит.

Эта шутка бьет по животу, словно удар.

— Пожалуйста, не надо…

— Как ты это сделала? — Он поворачивается, и его лицо холодно — не осуждающее, не сочувствующее и не одобряющее, просто стоическое.

— Я не хотела.

Он фыркает.

— Очевидно.

Почему-то это заставляет меня ощетиниться.

— Ты не думаешь, что я способна на это? Если бы мне действительно пришлось?

Он небрежно опускается в кресло, глядя на меня с тем самым аристократическим выражением, которое делает его лицо особенно подходящим для удара.

— Дорогая, я думаю, ты сама положила бы голову на гильотину, если бы решила, что это облегчит кому-то жизнь. В этом-то и проблема.

— Ты неправ! — кричу я, и от силы моих слов перехватывает горло. Каждая клетка моего тела чувствует себя проснувшейся, а тени кружатся вокруг моих пальцев.

Он приподнимает бровь.

— Маленькая убийца, значит?

— Мейги опасны. Посмотри, что я сделала со своим братом! — кричу я. Тьма клубится вокруг моих кулаков, стекая к лодыжкам темными нитями.

Роуз не отступает, даже когда тени собираются у его ног, лижа край его брюк.

— Ты была ребенком. Это был несчастный случай.

— Это не делает меня менее чудовищной, — выплевываю я. Я чувствую себя чудовищем сейчас. Словно в любой момент у меня могут вырасти когти и клыки, и я стану самой тьмой.

— Это не так, — говорит он. Он встает из кресла, застегивает окровавленный пиджак и делает шаг ко мне — проявление доверия или, возможно, желание смерти. — Я всю жизнь прожил с матерью, которая является настоящим монстром. Поверь мне, Виола, это не так.

Я смотрю на него сквозь свое горе и ярость, и выражение его лица становится мягким. Беззащитным. Я делаю глубокий вдох, и мои тени начинают истончаться.

— Я не хочу этих сил, — шепчу я — мое тайное желание с самого детства.

— Я знаю, — шепчет он в ответ, словно мы дети, делящиеся секретом на школьном дворе. — Я тоже.

Он тянется ко мне, берет мое лицо в обе свои руки в перчатках и наклоняет голову к моей, как будто хочет прижаться нашими лбами… но, конечно, он не может.

— Ты не монстр, Виола, — шепчет он, и его ртутные глаза пронзают тьму в моих. — Хотя, — добавляет он с ухмылкой, — как человек, который испытал на себе твой правый хук, могу сказать, что ты довольно свирепа.

Мои губы невольно приподнимаются в улыбке.

Долгий тихий момент мы стоим так. Я сжимаю его предплечья, а он держит мое лицо; ткань отделяет нас от настоящего прикосновения. Но пока этого достаточно. Это столько утешения, сколько каждый из нас может получить.

В конце концов я отстраняюсь и вытираю глаза рукавом свитера. Пытаясь найти способ сменить тему, я спрашиваю:

— Если твоя мать была таким монстром, как твой отец выжил рядом с ней?

Роуз делает шаг назад, сует руки в карманы и пожимает плечами.

— Думаю, когда-то мама могла быть доброй. Но, очевидно, это было до того, как я был… создан. Я этого не помню. Полагаю, вначале их отношения были по крайней мере сердечными.

— Но это не была любовь.

Роуз хмурится, поворачиваясь к столу, и начинает снимать свою запятнанную кровью верхнюю одежду.

— Какая-то ее форма. Хотя, возможно, есть слова получше. У них был брак по расчету. Про отца я бы сказал, что он… уважал мать, по крайней мере вначале. Но в основном он согласился жениться на ней, потому что она была принцессой небольшого королевства, которое до сих пор отказывалось войти в состав Арагоа, и их брак дал нам преимущество в войне. Но мать… про нее я бы сказал, что это была одержимость.

Я поднимаю брови.

— Одержимость?

Он кивает.

— Она была грозной женщиной. Она всегда получала то, что хотела, за исключением отца. Она так и не смогла полностью завладеть его вниманием, и это свело ее с ума. Она шла на все большие и большие ухищрения, чтобы угодить ему, и чем больше она преследовала его, тем больше он отстранялся. Она стала паразитом, пожирающим все, чем он был, саму его волю к жизни, пока он не стал… Что ж, уверен, ты помнишь, каким был ваш Король в последние месяцы.

Я помню. Он появлялся на публике все реже и реже, всегда выглядел бледным и отстраненным, словно его тело было здесь, а мысли — где-то в другом месте.

Я изучаю Роуза.

— А на кого из них ты больше похож? На мать или на отца?

Он замирает, затем медленно смотрит на меня через плечо, и в его глазах вспыхивает жесткий огонек.

— Как думаешь, Синклер? Я похож на того, кто согласится на меньшее, чем обладание всем, что я хочу?

Я сглатываю, но я уже достаточно времени провела рядом с Роузом, чтобы знать, как видеть его запугивания насквозь. Я делаю шаг к нему, и он внимательно наблюдает за мной.

— Я думаю, ты ни на кого из них не похож. Я думаю, ты скорее отдашь собственную жизнь, чем станешь медленно высасывать ее из того, кого, как ты утверждаешь, любишь.

Я протягиваю руку и беру его за руку. Он с удивлением смотрит на наши соединенные руки, на темную кожу перчатки, контрастирующую с моей кожей.

— Ты совсем не похож на свою мать, — шепчу я. — И ты лучше их обоих.

Роуз устраивается на кушетке, а я ложусь в кровать, после того как он с лукавой ухмылкой заверяет меня, что его простыни меня не убьют. Странное чувство — находиться в его постели. Я представляю, как он лежит здесь по ночам в черном шелке, всегда один, всегда в темноте.

Весь дискомфорт от того, что я сплю здесь, исчезает, как только я укрываюсь. Эта кровать изысканна, она удобнее всего, на чем мне когда-либо приходилось спать. Хотя это немногое значит — я перебралась сюда из кровати в приюте, а затем из постели в Доме Берлез. Она мягкая, прохладная и окутывает меня, словно кокон.

Лежа под одеялом, я наблюдаю, как Роуз готовится ко сну, расстегивая пуговицы рубашки.

Мне не следует смотреть.

Это невежливо.

Но я все равно смотрю. Я прикусываю губу, чувствуя, как горят щеки при виде его бледной груди и тугих кожаных ремней, которые по-прежнему удерживают множество ножей поверх его рукавов. На нем, должно быть, нет ни грамма лишнего жира, сплошные твердые выступы и грани. Он напоминает мне ножи, которые носит на теле — цельный, серебристый, острый… совершенно смертоносный. Тело убийцы.

Он внезапно поворачивает лицо в мою сторону, туда, где я закуталась в одеяло, и дьявольская ухмылка расплывается по его лицу.

— Мне стоит надеть что-то более скромное, Синклер? Твой румянец уже добрался до линии волос.

Я сверлю его взглядом из-под одеяла.

— Я просто представляла, каково это — задушить тебя этими кожаными ремнями.

Он откидывает голову назад и смеется — легко, по-аристократически. Он переходит к кушетке и лениво произносит:

— Я мог бы пошутить про игры с удушением, но не хочу оскорблять твои девственные уши.

Я краснею до кончиков пальцев ног и прячу лицо в одеяло по самые глаза.

— Как ты узнал?

— Что, что ты девственница? — Он бросается на кушетку, его длинные ноги свисают с краев. — Я не знал, пока ты сама это не подтвердила. Это была хорошо обоснованная догадка.

— Ты заноза.

Он тихо посмеивается.

— В этом нет никакого позора, Синклер.

Я провела свои подростковые годы, с головой погрузившись в учебу, отчасти чтобы избежать запутанных чувств по поводу отношений и близости. Мысли о романтике — о сексе — вызывают у меня клубок смешанных эмоций: тоску по тому, чтобы наконец быть полностью желанной, и страх, что мои тени не подпустят никого достаточно близко.

Лучше оставить такие желания при себе, в темноте, где им и место.

— А ты не девственник? Ты же не можешь прикасаться к людям.

Он пожимает плечами.

— Правда. Но я нашел творческие способы обойти это. — Он приподнимает бровь и подмигивает. — Перчатки помогают.

Кровь отхлынула от моего лица. Он заливается смехом при виде моего выражения и устраивается поудобнее на кушетке.

Несколько мгновений спустя он шепчет в темноту:

— Спокойной ночи, дорогая.

Всего три маленьких слова, но я прокручиваю их звучание в голове снова и снова, пока засыпаю.

Перевод выполнен https://t.me/mousebookagency