ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Холод перчаток Роуза врезается в мою кожу. Другой рукой он хватает меня за запястье и выворачивает за спину до той грани, где начинается боль. Затем он приближается, чтобы прошептать что-то мне на ухо, и его ледяное дыхание ласкает мою щеку.

— Не кричи, — шепчет он голосом, совершенно не похожим на тот, что он использовал в бальном зале. Куда-то подевался «Принц Очарование». Это даже не тот саркастичный колючий тип, которого я знаю по школе. Это Принц Кошмаров.

— Не сопротивляйся, — продолжает он. — И даже не думай привлекать внимание к тому, что только что услышала, или к выводам, которые ты, конечно же, поспешно сделала. — Он выдыхает прерывистый воздух, который щекочет мою кожу. Голосом, острым, как край ножа, он произносит: — Я все объясню, как только мы вернемся в Ванденберге. А до тех пор ты будешь молчать. Будешь стоять смирно. Будешь послушной. Это понятно?

Хотя каждый инстинкт кричит мне бежать, сражаться, врезать ему снова, я киваю.

Он осторожно убирает руку с моего рта. Я сверкаю на него глазами из темноты.

— Что-нибудь еще, Ваше Высочество?

Он грубо хватает меня за подбородок, притягивая лицо ближе к своему так, что его дыхание касается моих губ.

— Я сказал тебе молчать. Если не можешь выполнить этот приказ, мне придется что-то сделать с твоим непокорным языком, Синклер.

Его нос почти касается моего, когда он выдыхает эти слова прямо мне в рот, пропитанные угрозой. Воздух между нами пропитан чистой ненавистью, и моя голова тяжелеет от нее. Черные точки пляшут на краях зрения.

Я ненавижу себя за то, что когда-то танцевала с ним, улыбалась ему, смотрела на него с чем-то иным, кроме чистого презрения.

Убийца.

Убийца Королевы.

Когда я не отвечаю, он ухмыляется и говорит:

— Хорошая девочка, — и грубо отпускает мое лицо. Он хватает меня за руку и тащит за собой по коридору.

Тысяча слов, которые я хочу выкрикнуть ему в лицо по пути обратно в Дом Берлез. Королева — была — ужасна. Но мы заключили с ней сделку. У нас был план. Теперь он сделал меня соучастницей еще одного убийства.

Когда мы сворачиваем в коридор, ведущий к моей комнате, я замечаю Святого Ваффлса, который сидит, как прилежный часовой, у моей двери. Облегчение захлестывает меня, когда он поворачивает голову в мою сторону и прыгает мне в объятия.

Я издаю звук, средний между смехом и рыданием, когда его чешуйчатая кожа трется о мою, а холодный нос обнюхивает лицо в поисках травм.

— Хороший мальчик, — шепчу я. — Этот злой труп тебя не обидел?

Он скулит, его губа печально подрагивает под клыками.

— Ключ, Синклер, — требует Роуз, протягивая руку в перчатке.

Я сверкаю на него глазами, достаю ключ из потайного кармана юбки и вкладываю ему в руку.

Он ведет себя так, будто совершенно не замечает, как я яростна, как гнев исходит от меня, пока он отпирает дверь. Я вхожу следом, и Святой Ваффлс впервые обращает на него внимание. Как только мы оказываемся в комнате, он спрыгивает с моих рук и бросается на Роуза, из горлышка горгульи вырывается низкий рык.

Роуз прищуривается, глядя на Ваффлса.

— Ты тоже решил, что я враг?

Я закрываю дверь и поворачиваюсь к Роузу.

— Ты сам сделал себя врагом.

Он вздыхает и сжимает переносицу пальцами в перчатках.

— Для человека с такой впечатляющей академической репутацией ты склонна делать довольно иррациональные выводы.

— Не надо так, — огрызаюсь я. — Не разговаривай со мной свысока. Ты убил… — я с трудом выдавливаю слова. — Ты убил…

Он склоняет голову.

— Кого убил? — спрашивает он, подходя ближе. — Кого я убил, маленькая ведьма?

Смертоносный блеск в его глазах — достаточное для меня доказательство.

— Ты убил Королеву, — шепчу я, заставляя себя не отводить взгляд. Я свидетель двух его убийств, двух его актов государственной измены. Его казнят, и меня тоже. Если он не покончит со мной раньше.

Роуз отступает, сбрасывает пиджак и бросает его на стул рядом с моим столом.

— Я ведь говорил тебе, кто я такой. — Он пожимает плечами — самым обычным образом, словно речь о чем-то пустяковом. — Она собиралась убить тебя. Теперь ты в безопасности.

— Это что, игра для тебя? — спрашиваю я, скрестив руки на груди. — Нет, серьезно. Это весело? Тебе доставляет удовольствие убивать людей или что-то в этом роде?

Он поворачивается ко мне, и взгляд его глаз становится острым, как лезвия.

— Ты думаешь, я хотел убить свою мать? — Он делает шаг вперед, заставляя меня отступать, пока я не упираюсь бедрами в край кровати. — У меня не было выбора, Синклер. Прошло три дня. Мы ничего не нашли. Еще один шип исчез, и мы стали еще на шаг ближе к смерти.

— Твоей или моей? — парирую я.

Его рука в перчатке молниеносно вылетает вперед и хватает меня за подбородок. Движение резкое, но хватка сдержанная. Он приближает свое лицо, и серебристые глаза поглощают меня.

— Я убил свою мать. Я убил ее. Ради тебя.

— Я не просила тебя об этом, — выдыхаю я.

— Тебе и не нужно было просить, — отвечает он, и его выражение лица почти скорбно. Он отпускает мой подбородок, но не отступает.

— Я не понимаю. Зачем было заключать с ней сделку, чтобы потом… — Я не могу закончить фразу.

— Я хотел узнать, что случилось с моим отцом. Моя мать тоже хотела. Уверен, какая-то часть ее хотела знать, не узнаем ли мы что-то, чего не знала она сама. Но… одно ты должна знать о ней: она всегда получает то, что хочет. А она хотела твоей смерти. Мы не добились никакого прогресса, и я подумал, что мог бы… вымолить больше времени. Но я подозревал, к чему это может привести… что мне, возможно, придется сделать. Я был прав. Она отказала.

Он проводит рукой по волосам, впервые отводя взгляд.

— Моя мать, как ты знаешь, не может убивать мейг. Ей нужно, чтобы я обходил ее проклятие. Но вчера вечером за ужином, когда она играла с твоим разумом, я понял, что ее сила растет. Она хотела запугать тебя. — Он снова смотрит на меня. — Она обретает силу через страх. Чем больше ее боятся, тем могущественнее она становится. Ее план состоял в том, чтобы набрать достаточно сил, дабы управлять мной, как марионеткой… А потом она избавилась бы от тебя — моими руками и против моей воли.

У меня перехватывает дыхание.

— Значит, ты убил ее.

Он кивает.

— Значит, я убил ее. Прежде чем она успела заставить меня…

— …убить меня.

Он сглатывает.

— Да.

Я смотрю на свои босые ноги.

— Значит… она мертва. И… мы свободны. От всего этого.

Он кивает.

— Думаю, да.

Из моих легких вырывается вздох — тот самый, который я сдерживала три дня, — и я падаю на кровать совершенно без сил.

Мы молчим долгую минуту. Я разглядываю свои пальцы ног.

— Как ты это сделал?

— Что сделал?

Я сглатываю.

— Убил ее, — шепчу я. — На тебе ни капли крови.

Он — невероятно эффективный убийца. Я была слишком поглощена собственным ужасом, чтобы осознать это тогда, в святилище, но то, как он убил стражника… Он был быстрее быстрой молнии, действовал чисто и выверено. Он двигался, как тень.

Роуз долго изучает меня, и я вижу, как мысли ворочаются у него в голове. Он принимает решение. Он поворачивается, садится за мой стол и разминает кисть руки, глядя на нее, пока говорит:

— Ты не задавалась вопросом, почему мать выбрала именно меня своим наемным убийцей? Есть причина, по которой она заставляет убивать меня, когда могла бы легко приказать это сделать любому из своих пресмыкающихся стражников.

Пока он говорит, он снимает перчатку, стягивая ее с каждого пальца по отдельности. Делает он это медленно, нарочито, чтобы я могла видеть каждое движение.

— Я не был рожден таким, как мои сестры. В конце войны Кастель нанес внезапный удар по родной провинции моей матери, Септании. Они сожгли ее дотла. Каждый дом. Перебили всех мужчин, женщин и детей. Сожгли поместье семьи моей матери, монастырь, где она обучалась магии.

— Как ты знаешь, одна из ее способностей — это своего рода… созидание. Когда она увидела, что Кастель сделал с ее домом, она излила свое горе и ненависть к Королевству Смерти на землю… и это создало меня.

Я перестаю дышать, наблюдая, как он окончательно снимает перчатку. Ваффлс снова встает на лапы, в его горле клокочет низкий рык.

Я внимательно слежу за лицом Роуза. Его губы сжаты в тонкую линию.

— Я не… настоящий, Синклер. Не такой, как ты. Я воплощение ее ненависти. — Он поднимает взгляд на меня, и на его губах играет медленная, печальная улыбка. — Видишь? Неудивительно, что ты меня ненавидишь. Ты правда не можешь с этим поделать.

Он позволяет перчатке упасть на поверхность стола.

— Я знаю о магии достаточно, чтобы понимать: таких, как я, не должно существовать. Это идет против природы.

Я смотрю на его обнаженные руки. Раньше я их не видела — длинные, бледные, изящные пальцы, словно у художника; вены, змеящиеся к запястьям и уходящие под рукава.

Я поднимаю взгляд на его лицо. Радужки, похожие на осколки хрусталя, стали пыльно-серыми. Я держусь за спинку кровати — кажется, если я отпущу ее, то сама рассыплюсь на куски.

— Хочешь знать, почему я ношу эти перчатки? Почему я не прикасаюсь к людям? — говорит он, и его голос звучит низко и опасно.

Я вижу, как ходят желваки на его скулах, и понимаю: он решает, стоит ли рассказывать мне, стоит ли обнажать эту часть своей души. И, честно говоря, я не уверена, что хочу, чтобы он это делал. Это кажется опасным, словно лезть в змеиное гнездо, даже если какая-то мазохистская часть меня этого жаждет.

— Я проклят, Виола, — шепчет он.

Не думаю, что когда-либо раньше слышала, чтобы он называл меня по имени. То, как оно звучит в его устах сейчас — сырое, разрушенное, — пробуждает во мне что-то, что заставляет желать разделить с ним эту тьму. Насладиться ею, спрятаться, пока мир не станет добрее.

— Проклят? — повторяю я.

Он кивает.

— Слишком реален, чтобы быть иллюзией. Слишком призрачен, чтобы быть по-настоящему живым. Поэтому я живу… полужизнь, не здесь и не там. Просто чистая ненависть, воплощенная в плоти.

Мои ноги — а возможно, и сердце — несут меня к нему, прежде чем разум успевает осознать, что я делаю. Я стою прямо перед ним, зажатая между его коленями, пока он сидит за моим столом. Он смотрит на меня, нахмурившись.

— Ты настоящий, — шепчу я, словно открываю тайну. — Ты такой же настоящий, как и я. Плоть, кровь и кости. Ты не ненависть твоей матери. Ты — это ты.

Я знаю это. Глубоко и истинно. Вопреки всем доказательствам, он не тот, за кого себя выдает.

Неожиданно он встает, так близко, что между нами почти не остается пространства. Он тянет руку к моей щеке, и я, кажется, готова упасть в обморок, когда он лишь едва касается моей кожи обнаженными пальцами.

Он наклоняется ближе, и в его глазах, под темными ресницами, я вижу потерянного мальчика.

— Ты не понимаешь, — говорит он. Его голос звучит угрожающе, и у меня возникает лишь подозрение, что я совершила страшную ошибку. — Видишь ли, так я их убиваю. Мое прикосновение — яд. Я ношу кинжалы, чтобы это было быстро, чтобы это было милосердно, но они не обязательны. Одним прикосновением я могу убить любого человека, мейгу или нет, не оставив ни единого следа на его теле. Я мог бы лишить тебя сознания одним движением кисти.

Он делает именно это движение, едва не касаясь моей щеки.

— Если бы я сделал больше… скажем, если бы я поцеловал тебя…

Я хватаю ртом воздух. Его глаза прикованы к моим. Я так напугана, что, кажется, сейчас рухну на колени. Но есть и другая эмоция — что-то теплое, липкое и порочное, чему я не назову имени.

— Ты бы умерла, — шепчет он.

Дрожь проходит по всему моему телу. Мне в голову приходит развратная мысль: такая смерть могла бы быть довольно прекрасной, и что такой поцелуй мог бы стоить своей цены.

Я делаю глубокий вдох, чтобы вернуть самообладание.

— Но я касалась тебя, — говорю я. — Я прикрывала тебе рот рукой. А несколько дней назад, когда я ударила тебя…

Он кивает, не сводя с меня глаз.

— Ты сильнее многих, а мейг убить труднее, чем остальных. Вот как я на самом деле понял, кто ты. Я догадывался насчет теней, но когда ты коснулась меня… Когда ты ударила меня по лицу в тот день в Коммонс, я узнал это с абсолютной уверенностью.

Я вспоминаю… жжение в ладони, когда я закрыла ему рот рукой; острую боль в кулаке, когда мои костяшки врезались в его нос; то пьянящее, невесомое чувство, которое охватывает меня, когда он подходит близко.

Мое дыхание срывается, когда я вдыхаю воздух, выходящий из его легких.

О.

Он наклоняется еще ближе, кончики его туфель касаются моих.

— Мне интересно…

Его нос почти касается моего, и я решаюсь встретить его взгляд, посмотреть в его глаза, такие темные, что они кажутся угольно-черными. Я вижу каждую ресничку, каждую мысль, каждое сомнение и каждое безрассудное решение.

Его губы едва касаются моих. Мгновенно тени срываются с кончиков моих пальцев, и тьма наполняет мою кровь. Зрение затуманивается. Я плыву где-то между реальностью и сном, в долине тени смертной.

Прямо мне в губы он шепчет:

— Как много от меня ты смогла бы выдержать, прежде чем я отнял бы твою жизнь, Синклер?