ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Ужин в королевской семье. Я никогда не думала, что этот учебный год приведет меня сюда. Мы с Роузом вместе переходим через стеклянный мост; Туманы и лица в мутной воде внизу освещены лишь светом газовых фонарей. Солнце за Туманами село, и мир вокруг нас погрузился во тьму.

Я сделала всё возможное, чтобы выглядеть как невеста королевской особы: оставила Ваффлса в своей комнате и сменила школьную форму на темно-красное платье — единственное, что у меня есть. Роуз, с другой стороны, одет в такой элегантный костюм, что, уверена, на него можно было бы купить сотню таких платьев. Рубашка и галстук того же цвета, что и мое платье — мы это обсуждали, пусть даже моя одежда выглядит жалко и поношенно рядом с его нарядом. Воротник и галстук вышиты черными и серебряными нитями сложными дамасскими узорами. Он даже надел маленький серебряный зажим для галстука с гравировкой розы и черепа, а также соответствующие запонки. И, конечно же, черные перчатки. Я кошусь на них, пока мы идем по мосту. Намеренна спросить его о них в какой-нибудь момент. Возможно, у него фобия микробов… или прикосновений к коже простолюдинов.

Но должна признать, он выглядит даже более захватывающе, чем обычно. Его белокурые волосы элегантно зачесаны назад, подчеркивая острые черты лица, и лишь одна прядь лениво падает на лоб. Он напоминает мне вино, дым и шелк, и на мгновение я представляю, как эти кожаные перчатки скользят по обнаженной коже моего живота.

Святые небеса, да что со мной не так? Я не могу, я не буду думать в этом направлении, как бы потрясающе он ни смотрелся в костюме.

Как только мы входим в главный замок, осанка Роуза напрягается. Газовые лампы мерцают вокруг нас, тени на стенах двигаются, словно змеи. Мы проходим через залы, устланные толстыми алыми коврами, стены которых скрыты затейливыми узорами парчи, а потолки украшены люстрами, покрытыми слоем пыли. Замок пришел в упадок — комнаты, которые изначально задумывались как декоративные, перегружены от чрезмерного использования, а нехватка рабочих рук означает, что многое остается нечищеным и неисправным.

Мы стоим посреди руин. Мы — сердце, всё ещё бьющееся внутри трупа, который уже стал хрупким и сухим. Как долго он сможет нас удерживать?

Роуз взял за правило водить меня под локоть, и его хватка на мне — как тиски.

— Если это твое представление о нежности, — говорю я, когда он сжимает локоть так сильно, что становится больно, — то мне жаль твою будущую жену.

— Моя будущая жена будет ненавидеть меня так же сильно, как ты, — мрачно произносит он. Я закатываю глаза, а он притягивает меня ближе. — Тебе нужно быть начеку, Синклер. Мы вот-вот предстанем перед моей матерью.

Я знаю, что он прав, но всё равно говорю:

— Разве она не должна быть мила с невестой своего сына?

Он приближается, вглядываясь мне в глаза.

— Ты мейга, Синклер, а это значит, что она ненавидит тебя, даже несмотря на наши ухаживания. И даже если бы у тебя не было магии, ты далеко не та, кого моя мать выбрала бы для меня.

— Прости, что разочаровываю, — ворчу я.

— Я принц. Родители подобрали бы мне партию из знати, а не какую-то девчонку из приюта.

Я прикусываю язык так сильно, что становится больно.

— Разве ваши дворянские семьи недостаточно выродились от близкородственных браков?

Он сужает глаза.

— Это мир, в котором я живу, и в который ты сейчас входишь. Постарайся хотя бы сделать вид, что ценишь это.

— Элитарный засранец, — бормочу я. Тот хрупкий мир, что мы установили, исчез. Теперь он снова прежний: злобный, помешанный на классовом неравенстве и мерзкий. Неужели он так нервничает из-за ужина с семьей? Разве не я должна нервничать?

Я расправляю плечи и подхожу к двери, ожидая, что он постучит. Он поднимает руку, бросает на меня взгляд и опускает ее.

— Постой, — говорит он. Он делает шаг назад, оценивая мой внешний вид. — Я должен убедиться, что ты выглядишь соответствующе.

Я бросаю на него взгляд, который красноречивее слов говорит о том, что я об этом думаю.

— Снова злишься на меня, Синклер? Я пытаюсь тебе помочь.

— О, так вот чем ты занимаешься? — спрашиваю я, пока он кружит вокруг меня. — А я-то думала, ты проверяешь, не опозорю ли я тебя.

Но он не отвечает. Вместо этого я чувствую его руки у себя в волосах, и мне приходится сдержать тихий вздох. Почему его пальцы сквозь перчатки ощущаются как обжигающий лед? Я чувствую рывок, и мои волосы падают на плечи, освободившись от ленты. Он продолжает кружить, пока не оказывается снова лицом ко мне, и поправляет мои волосы.

— Так лучше, — шепчет он.

Я смотрю на него, разинув рот. Он отступает назад, его взгляд слегка туманится, а татуировка мотылька на его шее подрагивает, когда он сглатывает. Какая-то черта была перейдена, но я не могу точно сказать, какая именно. Он откашливается и снова поворачивается к двери.

— Так, — говорит он. — Пошли.

Он толкает двери, даже не постучав.

Сестры Роуза стоят кольцом по комнате, сбившись в кучки для беседы. Когда мы входим, их глаза устремляются на нас — на меня — и по моей коже бегут мурашки.

В шести принцессах Арагоа — Вистерии, Азалии, Олеандре, Нарциссе, Хемлок и Белладонне — есть нечто глубоко тревожащее. Они все почти одного возраста и слишком похожи друг на друга, двигаются как единое целое, словно у них какой-то общий коллективный разум.

У каждой темные шелковистые волосы, заплетенные и уложенные в элегантные прически, открывающие длинные шеи. У всех одинаково кислое выражение лиц, пока они осматривают нас. Их руки до локтя закрыты шелковыми перчатками, и я мгновенно чувствую себя неуместно. У меня нет шелковых перчаток, но, очевидно, это необходимый атрибут вечернего наряда. Почему Роуз ничего не сказал?

Они смотрят на меня, и я чувствую, что от меня ждут слов. Но мне нечего сказать.

— О боже, кто впустил собаку? — произносит принцесса, стоящая в глубине группы. Она широко улыбается — те же идеальные губы и высокий лоб, что и у Роуза. В том, как она держится, как тела других девушек бессознательно наклонены в ее сторону, как она носит тиару, словно та прирастала к её голове с рождения, чувствуется, что это старшая из сестер Роуза — наследная принцесса Белладонна.

Остальные заливаются восторженным смехом.

— Привет, брат, — заканчивает она.

— Белла, — отвечает Роуз.

Он кладет руку мне на поясницу, будто для защиты… нет, не для защиты. Очевидно, это представление для них. Но затем его большой палец скользит по коже чуть выше края моего платья, там, где ткань встречается с обнаженной спиной — чего принцессы, конечно, не видят, — и у меня перехватывает дыхание. Дрожь пробегает по позвоночнику.

Я должна отстраниться. Я должна хотеть отстраниться. Но не хочу.

— И кого же ты привел с собой? — спрашивает Белладонна.

Прежде чем Роуз успевает ответить, открываются двойные двери на другом конце комнаты.

Королева Мария — величественная, грозная и столь же ошеломляющая, как её сын, — переступает порог. Королева всё еще в трауре по Королю, и об этом говорит не только черное платье, но и вуаль, свисающая с головы, словно древесный мох. Её кожа сероватая, призрачная, почти полупрозрачная, как будто в её лице совсем не осталось крови. Волосы сложно уложены на макушке, так туго стянуты со лба, что я вижу очертания костей её черепа. Она красива, но похожа на мертвеца — темный наряд резко контрастирует с бледной кожей, а скулы и ключицы остро выступают. Недели, прошедшие после смерти Короля, не пощадили её — кажется, она готова занять место рядом с ним.

Принцессы немедленно приседают в реверансах, а Роуз глубоко кланяется. Я неуклюже пытаюсь изобразить некое подобие реверанса, и, подняв голову, обнаруживаю, что взгляд Королевы прикован ко мне. Её выражение лица не выдает ничего.

Это женщина, которая хочет моей смерти.

— Матушка, — произносит Роуз, и в его голосе нет ни тепла, ни привязанности. — Это Виола Синклер, моя невеста.

Лицо Королевы искажается в фальшивой улыбке.

— Конечно. — Её улыбка становится шире, и я гадаю, для кого она предназначена. Никто в этой комнате не верит, что она довольна. Но она не упоминает, что удивлена нашей помолвке не меньше остальных — она должна делать вид, что Роуз спрашивал её разрешения, иначе рискует показаться матерью, не контролирующей собственного сына.

Я не могу не задаться вопросом, что думают принцессы о том, что мать позволила Роузу жениться на такой, как я, и обсуждали ли они это между собой. Какое оправдание могла придумать Королева?

— Что ж, — говорит Королева Мария.

— Давайте познакомимся с молодой леди, не так ли?

Она делает жест, приглашая семью сесть. Ряд дворецких, выстроившихся вдоль стен, выступает вперед, чтобы отодвинуть стулья от длинного обеденного стола. Я чувствую себя неловко, когда со мной обращаются с таким почтением, поэтому поднимаю взгляд на лицо дворецкого, чтобы сказать «спасибо»… и вздрагиваю, едва не опрокинув стул позади себя.

У дворецкого нет лица.

Я чувствую, как рука Роуза сжимает мой локоть. Я поворачиваюсь к нему и его семье. Дворецкие отошли в сторону — у каждого из них отсутствуют глаза, носы, рты. Их лица бугристые, сплющенные, похожие на куски глины, словно с их голов стерли все черты.

— Боже мой. Вы в порядке, мисс Синклер? — спрашивает Королева.

Я поворачиваюсь к ней. Она уже заняла свое место во главе стола. Выражение её лица доброжелательно. Сестры Роуза улыбаются, едва скрывая смех. Неужели они не видят этих безликих слуг?

Я смотрю на Роуза. Его брови сдвинуты, губы поджаты. Мне кажется, он злится на меня.

— Что ты творишь? — шипит он.

— Я… — Я оглядываюсь на дворецких, но… они нормальные. Что… только что произошло? В голове внезапно становится легко и мутно.

Я смотрю на Королеву. Она приятно улыбается.

— Прошу прощения, Ваше Величество, — говорю я, беря себя в руки. — Кажется, туфли немного жмут.

— Полагаю, именно так и бывает, когда находишь обувь в мусорном баке, — размышляет Белладонна.

Сестры тихо хихикают, прикрываясь руками в шелковых перчатках. Я хмурюсь, чувствуя себя еще более неловко, когда направляюсь к своему месту.

Но мои мысли замирают на полуслове, когда Роуз тягучим голосом произносит:

— Боюсь, у Виолы мало времени, чтобы заботиться о туфлях, она слишком занята тем, что действительно пользуется своим мозгом.

Это был комплимент или я сплю? Полагаю, он просто играет роль моего любящего жениха.

Шесть пар ядовитых глаз вонзаются в Роуза, и принцесса Вистерия произносит:

— Прошу прощения?

— Не у всех нас такая коллективная выносливость к темам для разговоров, столь захватывающим, как ленточки и ткани, Вистерия, — отвечает он.

Я изо всех сил стараюсь спрятать улыбку, пока Роуз садится рядом со мной, а Вистерия бросает на меня испепеляющий взгляд.

— Как ты её защищаешь, — принцесса Белладонна выпрямляется на своем стуле рядом с Королевой, когда дворецкие подносят первое блюдо. — Должна сказать, я не была уверена, что действительно верю в вашу помолвку. Особенно с простой девушкой. У тебя всегда была такая неприязнь к ним.

Я ощетиниваюсь. Глаза Белладонны режущие, такие же внимательно-острые, как у Роуза. Это тест, и мы должны его пройти.

Холодный взгляд Роуза встречается со взглядом сестры.

— Виола — другая.

Я стискиваю зубы от этого подтекста. «Другая». Потому что он бы не был пойман мертвым в компании остальных простолюдинов. Святые, мне снова хочется его ударить.

Вместо этого я опускаю взгляд и концентрируюсь на супе. И… что-то шевелится внутри.

Я дергаюсь, отодвигая стул.

Черная точка разрастается в жидкости, пузырясь на поверхности, и жук отчаянно барахтается в зеленоватой массе, перебирая лапками. Мой желудок скручивается от тошноты.

— Что с ней опять не так? — насмешливо спрашивает другая сестра — кажется, Азалия.

— Я не… там… — заикаюсь я, но Роуз и его семья смотрят на меня с тем же сочетанием осуждения и недоумения.

— Ешьте свой суп, мисс Синклер. Иначе повар обидится, — говорит Королева, а затем тише добавляет — Я знаю, что я точно обиделась бы.

Сестры снова заливаются смехом. Неужели никто из них этого не видит? Видит ли Роуз? Может, это какой-то изощренный розыгрыш, чтобы поиздеваться надо мной?

Я проваливаюсь.

Я чувствую руку на своем колене и смотрю на Роуза. Он хмурится, глядя на меня — выражение лица почти доброе.

Хорошо. Если они все хотят играть в эту игру, я тоже буду играть. И я обыграю их.

— Я в порядке, — говорю я. — Просто озноб.

Осторожно беру ложку и опускаю её в миску с супом как можно дальше от жука. Он суетливо направляется к моей ложке, крошечные щетинистые лапки гребут в дымящейся жидкости, но я быстро вынимаю её из миски и делаю глоток, пока не растеряла всю храбрость.

Я заставляю себя не подавиться и приятно улыбаюсь королевской семье. Роуз всё еще странно смотрит на меня.

Еще мгновение, и им становится скучно, они возвращаются к своим разговорам.

Принцесса Олеандра подает голос:

— Матушка, когда у нас будет зимний бал? У меня есть новое платье, которое я мечтаю показать…

Я смотрю на свой суп. Второй жук плавает рядом с первым. Они отчаянно ползают друг по другу, пытаясь выбраться, сцепляются, шевелят усиками. Я делаю вдох, сохраняя невозмутимое лицо.

— О, разве мы не должны устроить бал в честь Роуза, чтобы отпраздновать его помолвку? — говорит принцесса Хемлок, улыбаясь так же злобно, как часто улыбается сам Роуз.

— Это действительно… — начинает Роуз.

— Да брось, Роуз. Неужели ты не хочешь потанцевать со своей невестой на глазах у Двора? Мы все хотим засвидетельствовать твое… счастье.

То, как она это произносит, звучит как обвинение, и я понимаю: вот момент, когда я должна убедительно сыграть свою роль. Проглотив желчь в горле и игнорируя тот ужас, что творится в моем супе, я поворачиваюсь к Роузу и стараюсь смотреть на него с обожанием.

— Я бы с удовольствием потанцевала с тобой, — говорю я.

Его лицо каменеет словно статуя, это прекрасно высеченное мраморное изваяние, которым я не могу не восхищаться. А затем он тянется к моим коленям, берет мою руку и подносит к губам, целуя ее и не разрывая зрительного контакта. Его губы едва касаются моей кожи, словно он намеренно старается не прикасаться ко мне, и я должна была бы почувствовать себя оскорбленной. Вместо этого в этом едва уловимом касании есть что-то, посылающее электрические разряды по моему телу. Мой пульс учащается, и я становлюсь пленницей в этих серебряных глазах.

Он ужасен. Я не должна получать от этого удовольствие.

Может, в окружении куда более страшных врагов я забываю видеть врага в нем самом.

— Да, я согласна, — заявляет Королева, прерывая опасный ход моих мыслей. Тон её голоса дает понять всем, что это окончательное решение. — Завтра вечером, я думаю. Это поможет направить мысли Королевства к более счастливым вещам после смерти твоего отца. Завтра мы устроим праздник в честь вашей помолвки. — Её глаза наблюдают за мной, пока она подносит ложку к губам. — Уверена, это будет весьма значимое событие.

У меня внутри всё обрывается. Я знаю, что это — наказание за попытку уклониться от её воли. Она думает, что если сможет быстро оторвать Роуза от меня, убить меня будет проще. Нам придется еще сильнее постараться, чтобы убедить всех в реальности этой помолвки.

Я снова смотрю в свою тарелку с супом.

О, Святые.

Там десятки жуков, извивающихся в густой жидкости: одни суетливо бегут к краям, другие плавают на спинах, явно дохлые. Они цепляются друг за друга, плавают, запутываясь и ныряя.

Я стискиваю зубы и вцепляюсь в края стула, стараясь сидеть неподвижно, стараясь выглядеть нормально.

Роуз делает еще глоток своего супа, бросает на меня взгляд, вопросительно приподнимая бровь. Я наклоняюсь к нему.

— Ты видишь это? — шепчу я, едва слышно.

— Вижу что?

— Мой суп…

Я поворачиваюсь обратно к тарелке. Жуков нет.

В голове разливается покалывание. Мне кажется, что я парю — чувствую себя лишенной опоры, уплывающей куда-то.

— Синклер? — шепчет он. Его рука снова у меня на колене, сжимает его. Каким-то образом это возвращает меня в реальность.

— Как возможно, что Роуз женится раньше меня? — ноет Олеандра. — Он даже не упоминал о ней до вчерашнего дня.

— Верно подмечено. А вдруг она просто соблазняет его ради титула и состояния? — подхватывает Азалия, сужая глаза и глядя на меня.

Я почти ожидаю, что Королева отчитает ее за грубость, но Королева Мария делает вид, что не слышит разговора, когда Белладонна отвечает:

— Возможно, это настоящая любовь.

Наследная принцесса защищает меня? Но когда я вижу озорство в её глазах, то понимаю, как ошибаюсь.

— Это так, Роуз? — мурлычет Белладонна с зазубренной, как лезвие, ухмылкой. — Ты любишь ее всем своим гнилым сердцем?

Роуз смотрит на сестру с абсолютным холодом.

— Конечно, люблю.

Белладонна издает довольный звук, и сестры ухмыляются, чувствуя, что игра началась.

— А что насчет неё? Эта пещерная девчонка любит тебя? Или она, как мудро предостерегла Азалия, любит саму идею выйти замуж за принца? — она насмешливо смотрит в мою сторону. — Пещерный сброд всегда пытается выжать из нас больше, чем им положено по судьбе.

— Я люблю его, — отрезаю я. Фраза вылетает яростно, словно я хочу пронзить её этой фразой прямо в грудь.

Белладонна снова издает тот же звук.

— Ты могла бы это доказать.

Улыбки сестер становятся шире.

Я сверкаю глазами на Белладонну.

— Любовь нельзя доказать.

— О, не знаю, не знаю, — она задумчиво вращает вилкой. — Думаю, если бы мы, скажем, стали свидетелями поцелуя, мы бы вполне могли определить, искренни ли ваши отношения.

Лицо Роуза рядом со мной бледнеет.

— Белла, прекрати.

Я бросаю на него быстрый взгляд. Неужели для него такой тяжкий груз — поцеловать меня? Мне самой это не доставляет радости, особенно под прицелом взглядов всей его семейки, но я уверена, что мы могли бы сделать это убедительно, если нужно.

— В чем дело, брат? — издевается Белладонна. — Уж точно ты достаточно целовал свою невесту, чтобы это не стало в тягость сейчас.

Роуз поджимает губы.

— Я не люблю открытых проявлений нежности.

Белладонна склоняет голову набок.

— Это всего лишь один поцелуй.

— Я…

— Роуз, — произносит Королева. Я даже не заметила, что она следила за нами, но теперь её темные глаза устремлены прямо на нас, а руки величественно покоятся на столе. — Поцелуй свою возлюбленную.

Лицо Роуза каменеет, глаза расширяются, когда он встречается со взглядом матери. Он выглядит до крайности испуганным, и теперь я совершенно сбита с толку. Но властность в голосе Королевы не оставляет выбора.

Роуз поворачивается ко мне, его лицо серьезно, а в глазах вихрится то, чему я не могу найти определения. Я чувствую себя крайне неловко, слишком остро осознавая, что каждая из сестер и сама Королева следят за мной, выискивая признаки искренности. Но тут рука Роуза в перчатке обхватывает мою щеку.

— Виола, — шепчет он, — смотри на меня.

Я смотрю. Мое дыхание сбивается, когда я вижу, как он изучает мое лицо, словно ищет что-то, скользя взглядом по глазам и наконец останавливаясь на моих губах. Он приближается, и когда я чувствую прохладу его дыхания, мои веки невольно смыкаются.

Его другая рука берет в плен вторую щеку, полностью контролируя мою голову. Я чувствую призрак его губ над своими, треск энергии там, где его нос почти касается моей кожи. Но он не целует меня. Еще нет. Я не понимаю, чего он ждет, но, несмотря на взгляды остальных, у меня пальцы на ногах поджимаются в туфлях. Я хочу его губы на своих. На самом деле, я нуждаюсь в этом. Я почти готова сама преодолеть это расстояние, когда слышу его шепот:

— Держись. Пожалуйста, просто… держись.

Держись? Что это значит?

Я приоткрываю глаза и вижу лицо Роуза совсем близко — с выражением, которое можно описать только как отчаянное, мучительное и… полное тоски? Но тут я замечаю кое-что позади него.

В углу стоит маленький серый мальчик-призрак, наполовину утонувший в тенях. Его лицо искажено жестокой усмешкой, он держит маленькое зеркало, поверхность которого покрыта трещинами, словно мозаика. Но в стекле есть изображение. Лицо.

Я прищуриваюсь и едва могу разобрать размытые знакомые щеки и веснушки на носу, глаза, открыто застывшие в смерти, лицо, лишенное крови, ледяная озерная вода, плещущаяся вокруг вьющихся волос. Мое собственное лицо. Мертвая в воде озера.

Мне кажется, меня сейчас вывернет наизнанку.

— Прошу прощения. — Я вырываюсь из хватки Роуза и вскакиваю со стула, хотя знаю, что не должна, хотя это нарушает все правила обеда с Королевой. Я не могу оставаться в этой комнате ни секунды больше. Я слышу, как Роуз встает вслед за мной и поспешно бросает что-то, извиняясь за наш уход, и направляется следом.

Оказавшись в коридоре, я сгибаюсь над пустой урной на пьедестале и молюсь, чтобы она не была очень старой или дорогой.

— Синклер?

Я отстраняюсь, и он замирает, увидев мое лицо. Перед глазами до сих пор стоят эти картины — видения, знамения, призраки, что бы это ни было. Я не могу доверять собственным глазам, собственному разуму. А зрелище моих собственных мертвых глаз, смотрящих на меня… Это казалось чем-то большим, чем просто призрачный трюк. Все это казалось таким реальным.

— Скажи мне что-то правдивое, — прошу я, отчаянно пытаясь вернуть почву под ногами.

Его лицо смягчается, по нему пробегает тень понимания. Он делает шаг вперед.

— Ты на ужине с моей семьей. Я ухаживаю за тобой, чтобы моя мать не убила тебя. Ты собираешься помочь мне выяснить, что убило моего отца, чтобы мы могли избавиться от татуировки-шипа, и чтобы никому из нас не пришлось умирать.

Это сходится, но приносит лишь слабое облегчение.

Меня снова выворачивает в урну. Роуз подходит сзади, осторожно отводя мои волосы от лица.

— Прошлой ночью ты убила человека пальцами ног, а теперь не можешь вынести ужин с моей семьей?

Я вытираю рот запястьем.

— В моем супе были жуки. Огромные, уродливые, черные. Ты их не видел?

— Нет, — отвечает он.

— А дворецкие? У них были… лица?

— Разумеется, были.

Я качаю головой.

— Думаю, я схожу с ума. — Я не знаю, что и думать. Я знаю лишь то, что видела.

Он тяжело вздыхает.

— Ты не сходишь с ума.

Он поглаживает меня по спине, придерживая волосы, — этот жест настолько добрый и настолько непривычный, что у меня снова начинает кружиться голова.

— Я не понимаю, — бормочу я.

Медленно я выпрямляюсь. Ноги кажутся ватными, а мир странно кренится.

— Я скажу тебе правду, если ты пообещаешь больше меня не бить, — говорит он.

Я грубо фыркаю.

— Размечтался. — Я немного спотыкаюсь, и Роуз крепче сжимает меня в объятиях.

— Тише, — говорит он. — Ты такая же, когда пьяна? Святые, я бы хотел на это посмотреть.

— Я умею держать удар, — защищаюсь я, хотя за всю жизнь пробовала алкоголь всего дважды — когда Сериз украла бутылку портвейна из школьного погреба на мой день рождения, и на маскараде в канун Дня Всех Святых.

— Я расскажу тебе правду, но сначала ты не поймешь. Поэтому требую: держи вопросы при себе, пока я не закончу. Поняла?

Я издаю неопределенное ворчание, и он, по-видимому, принимает это за согласие продолжить.

— Есть причина, по которой моя мать так одержима идеей найти всех мейг и уничтожить их. И дело не в том, что она считает вас всех предателями. Моя мать — мейга.

Я поднимаю на него глаза.

— Что?

Он закрывает глаза и сжимает переносицу пальцами. — Я же сказал не задавать вопросов…

— Твоя мать — мейга? — я почти визжу, и он шикает на меня. Шепотом требую:

— Когда именно ты собирался мне об этом сказать?

— Достаточно скоро, — отрезает он.

— Ты не считал эту информацию важной? У нас шесть дней, Роуз.

— Я знаю, — рычит он. Внезапно он хватает свое левое запястье, срывает пуговицы на рукаве и задирает его до локтя. — На кону и моя жизнь тоже, помнишь?

Он тычет татуировкой мне в лицо, и это шокирует — не только сама зловещая метка, но и вид его кожи, которую он постоянно прячет под слоями одежды. Я замолкаю.

Он опускает руку и встречается со мной яростным взглядом.

— Просто позволь мне объяснить, хорошо? — Он опускает рукав. — У моей семьи много секретов, и это один из самых ценных. Ты хоть представляешь, что сделали бы дворяне, если бы узнали, кем является моя мать? Было бы восстание, Синклер. Эти змеи и так постоянно пытаются дорваться до Короны. Ты знала, что после смерти отца она получила пять предложений руки и сердца? Пять. А половина знати хочет убить всю мою семью и захватить трон. Ты думаешь, условия жизни твоих драгоценных простолюдинов в пещерах сейчас плохие? Ты понятия не имеешь, как плохо станет, если монархия падет.

Несмотря на слабость в теле, мой разум лихорадочно работает. Если дворяне настолько двуличны, как говорит Роуз, возможно, у кого-то из них был мотив для убийства Короля.

— Это все равно не объясняет, почему она ненавидит мейг, — говорю я.

— Я подхожу к этому. Терпение, Синклер. — Он вздыхает. — Моя мать верит, что магия принадлежит только королевским особам. Она считает всю магию вне королевских жил ересью, а обвинение мейг в бедах Королевства помогает ей сохранить лицо перед Двором. Это отвлекает их от проблем похуже — нехватки продовольствия, болезней и всего такого.

Волна чистого гнева окатывает меня.

— Невероятно. Значит, она охотится за мной, потому что думает, что моя казнь сделает её популярной среди дворян?

— Это не просто её мысли. Это так и есть.

— Что это значит?

Он морщится и бросает взгляд на мое лицо.

— Боюсь, эта часть тебе понравится еще меньше. Помнишь, как некоторые мейги встали на сторону Арагоа во время войны?

Мои мысли возвращаются к лекции сэра Патрика сегодня утром.

— Да.

— Когда пришли Туманы, мейги на нашей стороне поставили защитные барьеры на стенах замка, чтобы спасти нас. Большинство верит, что Мать приказала убить их всех, потому что они предали Корону, что они замышляли с Кастеллем свержение Короля, но… это было не совсем правдой.

Я сужаю глаза.

— Не совсем правдой?

Он кивает.

— Еще один секрет нашей семьи. Она не доверяла такому количеству мейг, собранных в одном замкнутом пространстве. Она посчитала, что им было бы слишком легко выступить против Короны, поэтому она их казнила.

Я ахаю. Я едва могу поверить в то, что слышу. Я знала, что Королева — тиран… я даже знала, что она хочет моей смерти. Но я до конца не верила, что она по-настоящему зла. Какая-то часть меня все еще верила в то, чему меня учили всю жизнь — что магия порочна, аморальна, неправильна. Я так долго считала, что я дефектна, что на каком-то уровне заслуживаю их ненависти.

Но если то, что говорит мне Роуз, правда…

Были хорошие мейги. И Королева убила их только потому, что хотела обладать властью единолично.

— Одной из мейг удалось сбежать, — продолжает он. — И она прокляла её так, что та больше не может лично причинить вред ни одной мейге.

— Вот почему она посылает тебя, — осознаю я. — И дело не только в том, что она предпочитает не пачкать руки грязной работой.

Роуз кивает, его взгляд устремлен куда-то вдаль.

— Именно поэтому она не могла просто перегнуться через стол и сама задушить тебя сегодня вечером.

— Я знала, что общественного мнения будет недостаточно, чтобы её остановить.

— Я надеялся, что это поможет, — пожимает он плечами, — так же, как надеялся, что убедив её в нашей любви, мы выиграем время.

Я цокаю языком.

— Не могу представить, чтобы её волновала такая глупость.

Он поднимает глаза, встречаясь с моим взглядом.

— Глупость? Ты так думаешь о любви, Синклер? — Помолчав, он отводит глаза. — Знаешь, даже моя мать может быть романтичной. Ты бы удивилась.

Я удивлена. Холодная, жестокая женщина в той столовой не кажется той, на кого можно повлиять любовью.

Мне приходит в голову еще одна мысль.

— Роуз, ты… ты мейга?

Он качает головой.

— Нет.

Мое сердце падает, и я чувствую больше разочарования, чем должна была бы: надежда, что я наконец нашла того, кто мог бы меня понять, испаряется.

Он продолжает:

— Итак, моя мать — мейга. Вот почему ты видела то, что видела сегодня вечером. Я не очень хорошо понимаю, как работает её магия, но знаю, что у неё есть способность к созиданию. Из-за проклятия она не может навредить тебе физически. Вместо этого она пытается запугать тебя, создавая иллюзии.

«Иллюзии». Всё это было не по-настоящему.

— Значит, она заставила меня увидеть эти вещи, чтобы…

— Смутить тебя. Напугать. Заставить потерять самообладание. Она привыкла получать желаемое. Не сомневаюсь, она в ярости от того, что я пытаюсь ослушаться её приказов.

Это не объясняет мальчика-призрака. Он напугал меня, прервав поцелуй с Роузом, но ведь именно Королева потребовала, чтобы мы поцеловались.

Я смотрю на его лицо, но он демонстративно отводит взгляд.

— Ты когда-нибудь делал это раньше? Ослушивался её приказов? — спрашиваю я.

Он делает паузу, проводя языком по нижней губе, и мой взгляд прилипает к ней дольше, чем следовало бы.

— Я пытался… когда был младше. Больше я не пытаюсь, — говорит он. — Для тех, кто это делает, все всегда заканчивается плохо.

Я моргаю и смотрю в сторону.

— Как ты думаешь, возможно ли, что Королева убила твоего отца?

— Я был с Королевой, когда Король скончался.

— О. — Мне хочется сказать, что она всё равно могла это сделать, что это могло произойти в другой момент, особенно с её силой, но я знаю, что не стоит. Не сейчас.

Он переминается с ноги на ногу, а затем делает шаг ко мне.

— Слушай, я знаю, это будет трудно, но нам нужно вернуться внутрь. Мы должны убедить мою семью, что эта помолвка настоящая.

— Ты выглядел так, будто мысль о поцелуе со мной — тяжкое бремя. Думаю, тебе стоит последовать собственному совету.

Он закусывает щеку изнутри.

— Поверь мне, Синклер, ты этого не хочешь.

Я скрещиваю руки на груди. У него такие проблемы с тем, чтобы поцеловать меня, но он не хочет называть истинную причину — что считает себя выше меня. Ну что ж, я заставлю его признаться.

— И почему же я не захочу?

Уголок его губ приподнимается в усмешке.

— Потому что поцелуй со мной был бы разрушительным. Он бы погубил тебя.

Высокомерный ублюдок.

Прежде чем я успеваю возразить, он наклоняется ближе, склоняя голову и понижая голос, чтобы говорить мне прямо в ухо, хотя коридор пуст.

— После ужина семья всегда пьет и играет в гостиной. Там я смогу поговорить с матерью. Возможно, мы сможем заключить с ней сделку.

— Ты определенно мастер сделок, не так ли?

— Она может согласиться отменить приказ о твоем убийстве — и убрать эту татуировку с моей руки — если мы убедим её, что сможем найти настоящего убийцу Короля. Это то, чего она хочет больше всего на свете, даже больше, чем уничтожения других мейг.

Я делаю прерывистый вдох.

— Значит, мне нужно просто… пережить ужин.

Он кивает.

— И помни, что всё это не по-настоящему. Не позволяй ей вывести тебя из равновесия.

Я фыркаю.

— У тебя в супе не спаривались жуки. Или не маячил перед глазами собственный труп, терзая душу.

Его выражение лица настолько полно отвращения, что я чуть не смеюсь. Он предлагает мне руку, и я продеваю свою в его локоть, когда мы возвращаемся к дверям.

Я переживаю ужин, уткнувшись в тарелку и почти не говоря. К счастью, Вистерия занимает внимание матери болтовней о празднестве, которое Королева теперь устраивает завтра вечером в честь нашей помолвки. Как будто мне недостаточно трудно притворяться перед его семьей — теперь придется делать это еще и перед всем Двором.

Когда десерт закончен, мы следуем за Королевой через дальние двери столовой, а Роуз и я плетемся позади принцесс.

— Отлично справилась, Синклер, — рука Роуза касается моей поясницы. — Послеобеденные напитки — это гораздо более непринужденная часть вечера. Тебе нужно расслабиться.

— Расслабиться?

Он ухмыляется.

— Я знаю — это трудная задача, когда у тебя в одном месте…

Я бью его локтем в живот, и он сгибается пополам от боли. Принцесса Нарцисса оглядывается на нас через плечо, следуя за сестрами, и я сладко улыбаюсь ей, пока Роуз кашляет, скрывая боль.

— Святые, Синклер, — шепчет он. — Притворись, что ты действительно меня любишь, если хочешь их убедить.

Гостиная тускло освещена, камин уже согревает зону отдыха. Несколько сестер достали колоду карт и занимают места за игровым столом.

— Ты хочешь играть? — спрашиваю я Роуза, отчаянно надеясь, что нет.

— Святые, нет, — говорит он, берет с подноса дворецкого два бокала вина и протягивает один мне. — Я предпочитаю предаваться мрачным мыслям и напиваться, если не возражаешь. — Он залпом выпивает добрую часть вина.

— Звучит просто великолепно, — бормочу я, пригубив из своего кубка.

Свободной рукой он тянет меня за талию к дивану у камина, проваливаясь в подушки и увлекая меня за собой. Он сидит в такой небрежной позе, что я оказываюсь полулежащей рядом, его рука надежно обнимает меня за талию, пока он делает еще один большой глоток из своего бокала. Я окружена им — тепло его тела касается меня от плеча до колен, его запах, яблоки и зимние специи, одурманивает. Мои щеки пылают, и я делаю еще один глубокий глоток вина. Следующие несколько минут я изучаю семью Рокелар, чтобы отвлечься от всепоглощающего присутствия Роуза.

Четверо сестер играют в карты, и, судя по их чопорным позам и задранным носам, для них это способ показать свое превосходство друг перед другом, а не выиграть игру. Вистерия пытается играть на пианино, и делает это ужасно. Каждый раз, когда она берет неверную ноту, желваки Роуза дергаются — словно слушать это ему физически больно.

А Белладонна… она стоит в дальнем углу и разговаривает с Королевой. У наследной принцессы скучающее выражение лица, но в глазах такая жесткость, что я гадаю, сколько в этом игры. Лицо Королевы острое, как у гадюки, когда она говорит с дочерью, а Белладонна не произносит ни слова.

— Что твоя мать говорит твоей сестре? — шепчу я Роузу.

— Какая разница, — бормочет он, явно куда больше заинтересованный вином. Должно быть, он уже близок к тому, чтобы напиться: его рука поднялась с моей талии выше, и теперь он наматывает локон моих волос на один из своих пальцев в перчатке. Он играет с ним, разглядывая так, будто это его завораживает. Он позволяет себе слишком много вольностей для этого маскарада — несомненно, чтобы позлить меня.

Я стараюсь игнорировать его и вместо этого наблюдаю за общением Белладонны и Королевы. Королева Мария выглядит разъяренной, она почти выплевывает свои шепчущие слова в лицо Белладонне. Когда я вижу, что взгляд Белладонны начинает блуждать, Королева хватает её за челюсть, и у меня перехватывает дыхание. Ногти Королевы впиваются в щеки дочери, как когти, пока она что-то шипит ей, сверкая глазами. У Белладонны вид затравленного зверя — испуганная и яростная. Мгновение спустя Королева грубо отпускает её челюсть — отпускает прочь. Белладонна медленно поднимает голову… и видит, что я смотрю.

Чистая ярость заливает её лицо. Она быстро приседает в реверансе матери, прежде чем пересечь комнату и направиться к нам.

— О нет, — шепчу я.

— М-м? — бормочет Роуз, его глаза полуприкрыты, пока он возится с моими волосами.

Белладонна подходит, останавливаясь прямо перед нашим диваном.

— Виола Синклер, — говорит она голосом, источающим отравленный сахар. — Нашла что-то интересное, чтобы поглазеть? — Затем она наклоняется совсем близко, и вся слащавость исчезает. Роуз напрягается, его сонливость испаряется. Белладонна рычит: — У тебя хватает наглости сидеть здесь, словно ты одна из нас, словно твои вены не полны грязной, простонародной крови.

Что-то во мне ломается. Вопреки здравому смыслу, я говорю:

— По крайней мере, моя грязная простонародная кровь не дрожит перед Королевой.

Чистая злоба промелькнула на лице Белладонны. А затем она выливает свое вино прямо мне на колени.

Роуз вскакивает на ноги. Я ахаю, пытаясь спасти то, что наверняка является самой дорогой мебелью во всем Королевстве.

Роуз, однако, уже перед лицом сестры, и… у него в руке нож. О, Святые.

— Стража! — визжит одна из принцесс за карточным столом.

Через мгновение двое стражников врываются в комнату, положив руки на мечи. Роуз не смотрит ни на одного из них. Его нож приставлен к горлу сестры. Его вторая рука держит её за затылок.

— Ты забываешься, Белла, — шепчет он ей. — И ты забываешь меня. То, чем я являюсь.

Её лицо побледнело, но она бросает яростный взгляд на Роуза.

— Я никогда не смогу забыть, чем ты являешься, брат. — Она произносит слово «брат» так, будто это обвинение, и я не совсем понимаю, что она имеет в виду.

— Убери руки от Принцессы, — командует один из стражников, обнажая меч.

Роуз смотрит на стражника, а затем неохотно подчиняется, отпуская сестру и делая широкий шаг назад. Он натягивает на лицо свою обаятельную улыбку.

— Семейные разборки. Всё в порядке.

Стражники с опаской переводят взгляд с Роуза на Королеву, которая вздыхает и говорит:

— Вы свободны. — Они кланяются и исчезают в одно мгновение. — А ты, Белладонна, иди спать, — устало продолжает Королева.

Белладонна открыто сверлит Роуза взглядом, её грудь вздымается, а прическа растрепалась там, где Роуз схватил её за волосы. Она тычет длинным, накрашенным пальцем Роузу в лицо.

— Ты и твоя маленькая …

— Белладонна! — рявкает Королева, и принцесса вздрагивает. Лицо Королевы багровеет, и у меня по рукам бегут мурашки — я словно чувствую злобную силу, скрывающуюся под её бледной кожей. — Прочь.

Роуз злорадно улыбается наследной принцессе.

— Ступай, сестра. Марш в кровать.

Лицо Белладонны искажено чистой злобой, её глаза выглядят такими живыми, что кажется, будто они искрят светом. Она одаривает его наполовину потухшим, но всё ещё яростным взглядом, прежде чем выбежать из комнаты — с опущенной головой, но прямой спиной.

Собиралась ли Белладонна назвать меня ведьмой? Рассказала ли Королева дочери правду обо мне? Это кажется маловероятным, учитывая натянутость их отношений, но эта семья продолжает меня удивлять.

Роуз прячет нож под рукав и возвращается на свое место рядом со мной.

— Твое платье в порядке?

Я смотрю на влажную ткань у себя на коленях и пожимаю плечами.

— Это не имеет значения. — Ложь. Это единственное платье, которое у меня есть, но я не собираюсь говорить об этом Роузу.

Он хмурится.

— Завтра я прикажу купить тебе новую одежду.

Я отстраняюсь, чтобы посмотреть ему в лицо.

— Это совершенно лишнее.

— Напротив, твоя одежда ужасна. Если ты собираешься быть моей невестой, ты должна выглядеть соответствующе.

Мой рот открывается, чтобы отчитать его за грубость, но он уже сменил тему.

— Полночь близится, Синклер. Нам нужно поговорить с моей матерью.

Роуз поднимается на ноги и протягивает мне руку. Я залпом выпиваю остатки вина для храбрости, ставлю бокал на столик и принимаю его протянутую ладонь.

Королева Мария заняла кресло рядом с игровым столом; она выглядит как истинная королева на троне, наблюдая за дочерьми с каменным выражением лица. С черными юбками, расстеленными перед ней, эта женщина напоминает саму зиму — такую темную и холодную, исполненную предательской красоты.

— Матушка, — говорит Роуз, когда мы подходим, — Виоле и мне нужно переговорить с вами.

Королева медленно оглядывает нас, её взгляд пронзает насквозь, и мой желудок скручивает от нервов. Тени на кончиках моих пальцев зудят, словно в ответ на магию Королевы.

— Что ж, хорошо, — говорит она.

Роуз бросает взгляд на сестер, которые заняты картами и пианино — они не обращают на нас никакого внимания.

— Матушка, мы пришли, чтобы предложить сделку, — говорит Роуз.

Она смеется — высокий, чистый звук, словно звон хрусталя, — и я вздрагиваю.

— Ты идешь против моих приказов, подрываешь мой авторитет и вынуждаешь меня мириться с этой фарсовой помолвкой, а теперь имеешь наглость предлагать сделку? Мне?

— Это все правда, — говорю я, заставляя свой голос звучать как можно искреннее. — Это не фарс.

Королева приподнимает бровь и поворачивается к сыну.

— Я люблю её, матушка, — говорит Роуз. Он звучит настолько убедительно, что я почти верю, когда он кладет руку мне на поясницу.

Улыбка Королевы кошачья.

— И тем не менее, роза остается на твоем плече, принц. — Она переводит ледяной взгляд на меня. — Магия — это измена. Нет худшего порока. И как только Королевство узнает о твоей истинной природе, сомневаюсь, что найдется хоть одна душа, которая встанет на твою защиту, мисс Синклер.

Я открываю рот, готовая ответить, что она лгунья и лицемерка, что я знаю, кто она на самом деле, что она не имеет права использовать мою смерть и гибель всех остальных мейг ради собственных целей. Но тут рука Роуза сжимает ткань моего платья на спине, и я понимаю его призыв: придержи язык. Не показывай ей, что тебе известно.

Я захлопываю рот, продолжая сверлить Королеву взглядом, а она всё изучает меня своими пугающе проницательными глазами.

Роуз вмешивается:

— Я знаю, как сильно вас гнетет смерть отца. И мы оба знаем, что Виола — не та, кто вам нужен. Позвольте нам найти настоящего виновного и выдать его вам. Двор успокоится, правосудие восторжествует. И когда мы это сделаем, вы удалите татуировку и позволите Виоле жить.

Челюсть Королевы сжимается. Воздух вокруг нее сгущается. Сомневаюсь, что Королева Мария привыкла к тому, чтобы ей в чем-то отказывали или чтобы кто-то имел над ней хоть какую-то власть — она предпочла бы видеть меня мертвой, а не выяснять, как погиб Король. Она делает глубокий вдох, и я чувствую, как смерть наполняет воздух, окутывая Королеву. Волоски на моих руках встают дыбом, и меньше чем на миг я уверена, что глаза Королевы вспыхивают ярко-красным.

А затем её облик снова становится обычным, а воздух остывает от зимнего холода.

— Вы найдете его убийцу. Если успеете сделать это до того, как исчезнет последний шип с метки… я подумаю о том, чтобы снять её.

Я делаю глубокий вдох, обретая голос.

— Вы так уверены, что его убили? Разве у него не было слабое здоровье?

Её глаза вспыхивают.

— Я знала своего мужа. Его разум был помутнен, но тело было сильным. Оно не могло подвести его просто так.

— Значит, мы найдем его убийцу, — говорит Роуз, и ярость его матери отражается на его лице.

— Но, — продолжает Королева, — если вы найдете виновного, когда последний шип метки исчезнет, эта помолвка должна остаться в силе. Мисс Синклер войдет в нашу семью через брак.

У меня едва не подкашиваются ноги.

— Почему?

Пальцы Роуза впиваются мне в спину — предупреждение. Я бросаю на него взгляд. Его глаза устремлены на мать, челюсть сжата, во взгляде — непоколебимая уверенность.

Глаза Королевы сужаются, глядя на меня.

— Я не позволю выставить себя дурой перед Двором из-за ваших интриг. Расторгнутая помолвка, ветреный юный принц… малейший признак слабости, и эти гадюки почуют кровь. — Она смотрит на Роуза. — Мы потеряли твоего отца, нашего льва. Но эта семья останется сильной. Я позабочусь об этом. — Она снова поворачивается ко мне. Каждый раз, когда я встречаюсь с ней взглядом, я вспоминаю, каково это — в детстве нырнуть в ледяные озерца пещер: свежерастаявшая вода настолько шокирует тело, что перехватывает дыхание. — Я защищаю свою семью любой ценой, мисс Синклер. Тебе лучше об этом помнить.