После подземного зала, странных проверок, шёпота на трибунах и внезапного заявления Натальи о том, что Луис является её парнем, обычный Петербург казался почти неправдоподобным. Они шли вдоль канала Грибоедова, и город вокруг постепенно менял дневное лицо на вечернее. Вода темнела, окна домов загорались тёплыми прямоугольниками, а каменные набережные принимали тот особенный оттенок, в котором Петербург становился похож не на город, а на старую тайну, слишком красивую, чтобы быть безопасной.

Наталья некоторое время молчала. Она шла рядом с Луисом, держа сумку в одной руке и то поправляя воротник кожаной куртки, то бросая на него короткие взгляды. Ей хотелось спросить сразу обо всём: о Высшем совете, о Дмитрии Петровиче, о странном Иване Домовоеве, о шёпоте на трибунах, о «пингвинах», о женщине, которую все почему-то вспоминали так, будто её имя до сих пор было запрещено произносить вслух.

В конце концов она не выдержала.

— А теперь я хочу, чтобы вы мне объяснили, — сказала Наталья.

Луис посмотрел на неё с осторожностью.

— Что именно?

— Почему сотрудники вашей организации любят вас таким… особенным способом?

— Особенным?

— Я подбираю вежливое слово.

Луис усмехнулся, но улыбка вышла усталой.

— Им не нравится, что самые сложные дела обычно закрываю я. У нас все очень конкурентные. Слишком конкурентные, если честно. Когда ты несколько раз подряд вытаскиваешь ситуацию, которую остальные уже мысленно похоронили, тебя не начинают любить. Тебя начинают терпеть.

— Интересно, — сказала Наталья. — А кто такие пингвины?

Луис слегка замедлил шаг.

— Пингвины?

— Да. Те самые, к которым ушла какая-то сотрудница. Из-за вас, как я поняла.

Он на секунду отвёл взгляд к воде.

— Так мы называем агентов полиции хаоса.

— Почему пингвины?

— Потому что они всегда ходят в чёрном, держатся группами, делают вид, что всё контролируют, и очень обижаются, если кто-то двигается быстрее них.

Наталья посмотрела на него с недоверием.

— Это официальное объяснение?

— Нет. Но оно самое честное.

— Прекрасно. Тогда следующий вопрос. Кто та загадочная женщина, которая ушла к пингвинам якобы по вашей вине?

Луис открыл рот, собираясь ответить, но в этот момент его взгляд зацепился за что-то впереди. Он вдруг оживился, почти театрально поднял руку и указал в сторону небольшого моста с золотыми крылатыми существами.

— О! Смотрите. Грифоны.

Наталья остановилась.

— Что?

— Грифоны, — повторил Луис и, кажется, был искренне рад возможности перейти на другую тему. — Банковский мост. Один из самых красивых маленьких мостов Петербурга.

— Вы сейчас убегаете от ответа?

— Я? Никогда.

— Очень неубедительно.

Но Луис уже подошёл ближе к мосту. Четыре крылатых грифона стояли у цепей, будто охраняли переход через канал. Их золотые крылья ловили вечерний свет, и от этого казалось, что в городе снова проснулось что-то невозможное. Только на этот раз не опасное, не пугающее, а почти праздничное.

— Знаете их историю? — спросил Луис.

— Нет, — ответила Наталья. — Я москвичка. Нас не обучают петербургским грифонам в обязательном порядке.

— Очень жаль. Это серьёзный пробел в образовании.

— Не начинайте.

Луис улыбнулся и остановился у перил.

— Банковский мост построили в девятнадцатом веке. Он перекинут через канал Грибоедова, рядом с бывшим Ассигнационным банком. Поэтому и называется Банковским. А грифоны здесь не просто для красоты. В мифологии они охраняли сокровища, золото, тайные богатства. Для моста возле банка это почти идеальный символ.

Наталья посмотрела на золотые крылья.

— То есть они сторожат деньги?

— Не только. Грифон — существо пограничное. У него тело льва, крылья орла, и он как будто соединяет землю и небо. Для Петербурга это очень подходящий образ. Здесь вообще много всего пограничного: вода и камень, сон и реальность, красота и тревога, человеческое и невозможное.

Он говорил спокойно, но в его голосе появилась та мягкая увлечённость, которая Наталье неожиданно понравилась. Луис смотрел на город не как турист и не как агент, вынужденный заниматься странными происшествиями. Он смотрел на Петербург так, будто знал его тайные нервы, его скрытые капризы, его болезненные воспоминания и всё равно любил его.

— А ещё они очень цветные, — добавил Луис. — Мне нравятся. В Петербурге много строгого камня, а здесь вдруг золото, синий, крылья, почти сказка. Город иногда делает вид, что он мрачный и холодный, но потом ставит у канала вот таких грифонов и сам себя выдаёт.

Наталья хотела что-то съязвить, но не стала. Она вдруг поймала себя на том, что слушает его слишком внимательно. Не просто из вежливости, не из необходимости узнать что-то полезное, а потому что ей действительно нравилось, как он рассказывает. Он будто не проводил экскурсию, а открывал перед ней город слоями: сначала фасад, потом легенду, потом чувство, которое пряталось внутри.

Они пошли дальше. Луис рассказывал о мостах, домах у канала, старых дворах, о том, как Петербург умеет менять голос в зависимости от времени суток. Иногда его рассказы уходили в сторону: он вспоминал дело с ожившей вывеской на аптеке, случай с памятником, который три ночи подряд пытался перейти улицу, и своё первое поручение в службе небесных дел, когда он ещё был уверен, что сможет всё объяснить логикой.

— И как вы стали агентом? — спросила Наталья.

— Случайно.

— Вы любите это слово.

— Потому что оно часто спасает от длинных объяснений.

— А я как раз люблю длинные объяснения, когда от меня что-то скрывают.

Луис посмотрел на неё с лёгкой улыбкой.

— Тогда скажем так: в какой-то момент я оказался рядом с тем, чего не должен был видеть. Потом сделал то, чего не должен был делать. Потом меня нашли люди, которых я тоже не должен был знать. Так я и попал в службу.

— Очень подробно.

— Я старался.

— Ужасно старались.

Они остановились у перил. Вода под ними была тёмной, но в ней дрожали огни окон и фонарей. Наталья смотрела на отражения и вдруг вспомнила вопрос, который мучил её с самого начала.

— Подождите, — сказала она. — А как вы узнали моё имя?

Луис повернулся к ней.

— Какое именно?

— Моё. В первый день. Я ведь вам не представлялась.

— Правда хотите знать?

— Очень.

— Когда вы чуть не упали в обморок у Аничкова моста, у вас из сумки выпала банковская карта. Я увидел имя, вернул карту обратно в сумку и ничего больше не запомнил. Ни номер, ни срок действия, ни банк. Можете не волноваться.

Наталья несколько секунд смотрела на него, а потом в её глазах появилось что-то между насмешкой и лёгкой пикантной игрой.

— Верю, — сказала она. — А я думала, объяснение будет гораздо более мистическим.

— Разочарованы?

— Немного.

— Тогда могу придумать другое. Например, город прошептал мне ваше имя через ветер.

— Нет, это уже слишком.

— Или грифон моргнул три раза левым глазом.

— Ещё хуже.

— Тогда остаёмся при банковской карте.

— Так будет безопаснее.

Луис чуть наклонил голову.

— Хотя настоящий мистический вопрос в другом.

— В каком?

— Как такая женщина, как вы, вообще умудрилась споткнуться о поребрик?

Наталья резко повернулась к нему.

— Всё. Хватит. Не вспоминайте это больше.

— Но это был исторический момент.

— Для вас — возможно. Для меня — травма.

— Город, между прочим, тоже запомнил.

— Пусть забудет.

— Сомневаюсь, что Петербург умеет забывать.

Они пошли дальше, и постепенно разговор стал легче. Они сделали одну остановку в маленьком кафе, где Наталья заказала чай, а Луис — кофе, который, по её мнению, был слишком крепким даже для человека, ловящего сфинксов. За окном вечер медленно густел, люди проходили мимо, отражения качались в стекле, и ни один атлант не потребовал с них денег за вход. Ни один сфинкс не пронёсся по улице. Ни один фонарник не устроил короткое замыкание над их головами.

Часы пролетели незаметно.

Когда они снова вышли на улицу, Петербург уже был ночным, но ночь стояла мягкая и ясная. Воздух был тёплым для мая, ветер почти стих, а небо над Невой сохраняло прозрачную глубину, в которой не было настоящей темноты. Город светился — не ярко, не шумно, а сдержанно, будто сам не хотел разрушать собственное очарование.

Луис вдруг посмотрел на часы.

— Идёмте быстрее.

— Что случилось?

— Мы как раз успеем.

— Куда?

— К разводным мостам.

Они вышли к Неве в тот самый момент, когда на набережных уже собрались люди. Кто-то стоял с телефонами, кто-то обнимал друг друга, кто-то молчал, глядя на воду. Вдалеке по реке медленно двигались суда, а над городом висела удивительная тишина ожидания.

Наталья остановилась у перил.

Перед ней была Нева — широкая, тёмная, торжественная. Огни дрожали на воде длинными дорожками, ветер трогал волосы, а мост впереди казался частью огромного механизма, который вот-вот оживёт. Сначала ничего не происходило. Потом где-то прозвучал сигнал, движение на мосту замерло, и створки медленно начали подниматься.

Наталья затаила дыхание.

Она видела фотографии, видео, открытки, но всё это не имело никакого отношения к реальности. Вживую разводной мост был не туристическим аттракционом, а почти ритуалом. Город будто раскрывал перед ночью свои крылья. Камень, металл, вода и свет соединялись в одно движение, величественное и невозможное, словно Петербург на несколько минут переставал быть построенным человеком городом и становился живым существом.

— Красиво, — прошептала она.

— Да, — сказал Луис. — Это одна из тех вещей, ради которых Петербургу можно простить многое.

Наталья не заметила, как её рука нашла его руку.

Это получилось совершенно естественно — без решения, без мысли, без внутреннего разрешения. Просто в какой-то момент её пальцы коснулись его ладони, и Луис не шевельнулся, не пошутил, не сказал ничего. Он только осторожно сжал её руку в ответ, будто боялся испугать сам момент.

Наталья смотрела на поднятый мост, на огни, на воду, на белую ночь, которая не хотела становиться тьмой. Ей казалось, что город, этот невозможный, сумасшедший, прекрасный город, впервые за всё время не спорит с ней, не пугает её и не проверяет. Он просто показывает ей своё сердце.

А потом она вдруг поняла, что держит Луиса за руку.

Наталья отпустила его так быстро, будто обожглась.

— Простите, — сказала она.

— Ничего, — тихо ответил он.

Они ещё немного постояли молча. Но тишина уже стала другой. В ней появилось то, что невозможно было объяснить ни аномалией, ни резонансом, ни городским полем. И, может быть, именно поэтому Наталья предпочла сделать вид, что ничего не произошло.

Когда мост окончательно поднялся, она повернулась к Луису и сказала:

— Вы исключительный экскурсовод.

— Спасибо.

— Но уже поздно. И завтра нам нужно снова вернуться на скучное собрание ваших коллег.

— Да, — ответил Луис. — К сожалению.

Наталья поправила сумку на плече и несколько секунд смотрела на воду. Потом произнесла уже тише:

— Я хочу попросить вас об одной вещи.

Луис напрягся.

— О какой?

— Проводите меня до гостиницы.

Он почему-то растерялся сильнее, чем во время её заявления в зале Высшего совета.

— Да. Конечно. Разумеется.

— Вы опять так отвечаете, будто я попросила вас поймать ещё одного сфинкса.

— Сфинкса было бы проще.

— Очень смешно.

Они пошли вдоль набережной, потом свернули к знакомым улицам. Гостиница была не так далеко, и дорога казалась спокойной. Петербург вокруг уже не шумел, а дышал: редкие машины проходили по мокроватой мостовой, фонари золотили стены домов, из какого-то окна доносилась тихая музыка.

Наталья и Луис не заметили, что за ними на расстоянии двигалась тёмная фигура.

Силуэт держался в тени, не приближался слишком сильно и не отставал.

Когда они останавливались у перехода, он тоже останавливался. Когда они снова шли вперёд, он двигался следом, бесшумно, уверенно, терпеливо.

И Петербург, который всего несколько минут назад казался почти романтичным, снова начал становиться опасным.