АДРИАНА БРИТТОН

Я всё ещё вижу это, когда закрываю глаза: то, как Джуд поднял пистолет с той же отстранённостью, с какой делает обычные вещи. Но нет, он просто прекратил чью-то, блядь, жизнь, не дрогнув. Айден даже не успел среагировать, прежде чем пуля вонзилась в его мозг. То, что остаётся со мной, — не кровь и не звук, а то, как Джуд стоял потом, глядя на красное, расползающееся по полу, будто изучал что-то увлекательное.

Это напугало меня, потому что он выглядел таким отсутствующим. И когда они пришли за ним, он даже не мог сопротивляться. Они просто утащили его, пока другие вбегали убирать тело и кровь.

Это было два дня назад.

Два дня, в течение которых никто не тронул меня пальцем, что должно казаться милостью, но ощущается как отсрочка. Каждый раз, когда Эрик приносит мне еду, он изучает меня так, что у меня мурашки по коже. Такие мужчины, как он, не отказывают себе без причины, и я не могу избавиться от уверенности, что Алексей, вероятно, готовится передать меня Владу в ближайшее время.

Когда Эрик входит тем вечером, я не отступаю от него. Я подхожу прямо к ублюдку, забираю поднос и отставляю его в сторону. — Я хочу его видеть, — говорю я.

Он выдыхает, будто я создаю неудобства, и прислоняется к стене с забавой. — Я как раз собираюсь снова его увидеть, — отвечает он с хищной усмешкой. Которую я, блядь, ненавижу.

— Возьми меня с собой.

Его взгляд обостряется. — Ты можешь стоять снаружи двери подвала. И всё.

Гнев вспыхивает в груди, но я всё равно киваю, потому что объедки лучше, чем ничего, и даже закрытая дверь ближе, чем я была за сорок восемь бесконечных часов. Я понятия не имею, что они с ним делают, но я знаю, что это не к добру.

Он ведёт меня через дом и вниз по чёрной лестнице, где воздух становится холоднее и тяжелее с каждым шагом, будто сами стены впитывают то, что происходит здесь. — Здесь ты останешься, — говорит он мне, и прежде чем я успеваю возразить, он проскальзывает внутрь и запирает за собой дверь.

Сначала тишина, и я прижимаю ладонь к металлу, будто могу что-то почувствовать сквозь него. Затем голос Алексея поднимается в гневе. Я не улавливаю каждое слово, но слышу имя Джуда и что-то о дисциплине. То, что следует, не похоже на урок.

Это похоже на то, как ломают человека.

Сдавленный крик поднимается, и мой желудок подкатывает к горлу. Похоже, его вырвали откуда-то из глубины Джуда. Я бью кулаками по двери, крича им остановиться, крича имя Джуда, но мой голос кажется бесполезным по сравнению с приглушённым стуком, который следует, с отвратительным звуком удара чего-то тяжёлого о бетон.

Я прижимаюсь ухом к двери вопреки себе, и то, что я слышу дальше, заставляет мой желудок скручиваться. Другой звук — сдавленный и вытянутый, не совсем крик и не совсем тишина, тот вид шума, который вырывается, когда кто-то пытается не доставить удовольствия полной агонией.

Нет. Нет. Остановитесь. Пожалуйста…

Слёзы текут по моим щекам, сердце колотится о грудную клетку. Шаги приближаются изнутри, и когда дверь распахивается, я отшатываюсь. Эрик стоит в дверном проёме, пятно крови темнеет на его челюсти и воротнике, волосы в беспорядке, глаза горят так, что кажется больным. Он выглядит возбуждённым.

— Что вы с ним делаете? — требую я, голос дрожит, несмотря на мои усилия успокоить его.

Его улыбка медленно расширяется. — Ты действительно не хочешь знать.

Другой звук поднимается из-за него, острее на этот раз, и что-то внутри меня загорается так внезапно, что я не думаю, прежде чем действовать. Моя рука встречается с его лицом в чистой пощёчине, эхо которой разносится по лестничной клетке.

На мгновение он просто смотрит на меня.

Затем его рука сжимается вокруг моей руки, и он прижимает меня к стене с достаточной силой, чтобы у меня застучали зубы, его тело прижимается к моему. Его пальцы впиваются в мою кожу. Запах пота и металла липнет к нему, когда он сжимает мою челюсть и заставляет мой рот открыться. Я борюсь, но это бесполезно.

Его рот врезается в мой в жестоком, навязчивом поцелуе, и металлический привкус, заливающий мой язык, заставляет желчь подступить к горлу. Я толкаю его в грудь, но он целует только сильнее, прижимаясь телом ко мне. Я скуля, царапая его руки, но он просто смеётся, прежде чем наконец отпустить меня. Он вытирает губы тыльной стороной ладони.

— Я, возможно, куплю тебя вместо Влада, — говорит он с небрежной жестокостью. — Я слишком долго себе отказывал, детка.

Я сглатываю. — Пошёл ты.

— О, — он тянется вперёд, сжимая моё горло так сильно, что я вижу грёбаный космос. — Скоро.

Прежде чем я успеваю ответить, он отступает обратно в подвал и запирает дверь, снова отрезая меня. Этот ублюдок. Я морщусь от его вкуса и… крови. Крови Джуда. Алексей кричит на него по-русски, особенно одно из двух слов, которые он вбивал ему в череп снова и снова. Кажется, это значит «подчиняйся». Отчаянно я колочу по двери, пока руки не начинают болеть, крича им остановиться. Я больше не боюсь того, что они сделают со мной, потому что больший ужас — это то, что они лепят из него, удар за грёбаным ударом. Он никогда этого не заслуживал. Джуд хороший. Его сердце хорошее.

И мы все, блядь, разрушили его.

— Блядь! — кричу я, ударяя по двери так сильно, что костяшки кровоточат. Голова кружится. Я не выношу этого. Я не выношу незнания того, что они делают с ним там…

Затем, без предупреждения, доносится звук, который останавливает меня полностью.

Смех. Смех Джуда.

Он поднимается и просачивается в мои кости, и каждый волос на моих руках встаёт дыбом. Мои кулаки падают с двери, дыхание сбивается в груди, когда этот тёмный звук продолжается. Он становится громче, превращаясь в истерику, вплетаясь в рёв в моих ушах, когда я делаю шаг назад.

О, блядь.