МАЙК ПРЕСКОТТ

Даже когда солнце встаёт, здесь чертовски холодно. Но я думаю, это лучшее место для разговора.

Адриана выходит за мной тихо, на её лице лёгкое выражение страха. Раздвижная дверь закрывается с мягким щелчком, оставляя нас наедине со звуком реки, движущейся сквозь деревья. Безумно, как всё вокруг меня может быть таким спокойным, пока внутри меня всё скручивается от тревоги.

Я опускаюсь на ступеньки прямо у двери, дерево холодное даже сквозь спортивные штаны, и смотрю прямо на реку. Снег падает тихо, ловя лучи утреннего солнца. Мой взгляд падает на дерево, где я прошлой ночью выплакал свою душу.

Адриана садится рядом, оставляя небольшое пространство между нами. Мы оба держим кружки с кофе, наслаждаясь теплом. Минуту никто из нас не говорит. Пока я наконец не нахожу свой голос.

— Тебе нужно рассказать нам, что они с ним сделали. Все сегодня захотят с тобой поговорить.

Адриана не отвечает сразу.

Я смотрю на неё, замечая, как её пальцы слегка дрожат вокруг кружки, взгляд устремлён куда-то за деревья.

— Я знаю, — говорит она наконец.

— Можешь сказать мне что-нибудь прямо сейчас? Он очнулся посреди ночи и выглядел ужасно. — Я замолкаю. — Ублюдок выглядел как демон, Адри.

Её нижняя губа дрожит. — Именно так я и подумала.

— Как это случилось?

— Алексей заставлял его драться.

Моя челюсть сжимается. — Драться с кем?

— С любым, кого ставили перед ним. — Её голос не колеблется, но он тихий. — Они сильно причиняли ему боль. — Её голос срывается на последнем слове.

Ярость скручивается в груди. — А если он не дрался?

Она выдыхает, пар застывает в холодном воздухе. — У него не было выбора, Майк.

Я снова смотрю на реку, моя хватка на кружке крепчает, пока пальцы не начинают болеть.

— Они тренировали его, — продолжает она. — Обуславливали. Ломали его, пока он не реагировал так, как они хотели. — Её голос слегка понижается. — А когда этого было недостаточно, они… — Она замолкает на секунду, её горло сжимается, когда она сглатывает. — Они копались в его голове. Снова и снова. Лишение сна. Наркотики. Изоляция. Они вознаграждали его за насилие. Наказывали за всё остальное. За любую крупицу мягкости, которая осталась внутри него. Алексей вырвал её из его вен.

Я не могу дышать.

— Ты помнишь, каким он был добрым? — спрашивает она, одна слеза катится по её щеке. — Каким счастливым? До того, как Нолан вонзил в него свои когти? До игл?

Я вздыхаю. — Он никогда не был по-настоящему счастлив. Он пытался, правда. Но в тот момент, когда он ушёл от Эммы… — Я провожу рукой по лицу. — Он оставил часть себя с ней. Но он пытался принять жизнь, которую вы с Ноланом заставили его принять после той ночи в Лос-Анджелесе. Каждый раз, когда он целовал тебя, спал с тобой, смеялся с тобой… это было только для выживания.

Она вдыхает так, будто я задел её чувства. — Эм, я должна кое-что тебе сказать.

Я не смотрю на неё на этот раз. — Что.

Пауза. — Джуд никогда никого не убивал в Лос-Анджелесе.

Моя голова медленно поворачивается. — Что? — говорю я снова.

— Шантаж, — шепчет она, её голос теперь напряжён. — То первое убийство. Это было ненастоящим. Нолан всё сфабриковал. Никогда не было никаких улик, потому что нечего было доказывать.

На секунду я просто смотрю на неё. Будто мой мозг не может догнать. Затем это обрушивается сильно. — Ты говоришь мне… — Мой голос обрывается, когда ярость поднимается в груди. — Ты говоришь мне, что он прошёл через всё это — всё — из-за того, чего даже не было?

Она морщится. — Да.

Резкий, безрадостный вздох вырывается из меня. Я приподнимаюсь, будто собираюсь встать, затем снова опускаюсь, моя рука сжимает затылок. — Ты издеваешься надо мной? — Слова выходят резче, гнев просачивается в каждый слог. — Это была вся причина. Всё, что началось…

— Я знаю, — перебивает она, голос срывается. — Я знаю, Майк.

Я поворачиваюсь к ней. — Ты знала?

Её лицо напрягается. — Не сразу.

— Я не это, блядь, спросил.

Тишина тянется между нами. — Я узнала позже, — говорит она тише. — После того, как это уже случилось. После того, как — Она обрывает себя, её хватка на кружке крепчает. — Не важно, когда я узнала. Я всё равно осталась.

Да.

Да, ты осталась.

— Почему? — спрашиваю я, слово выходит грубым.

Её смех короткий и разбитый. — Потому что я не думала, что у меня есть выход. — Её глаза опускаются к рукам. — Потому что я была эгоисткой. Потому что я говорила себе, что я выживаю. — Она один раз резко качает головой. — Ничто из этого не делает это правильным.

Нет. Не делает.

Я снова смотрю на реку, моя челюсть сжата до боли. Блядь, блядь, блядь. — Как часто его продавали? — спрашиваю я, моя грудь рушится от всего, что я узнаю о своём лучшем друге. — Сколько раз его насиловал кто-то другой?

Она вздрагивает, вина мелькает в её глазах. — Только один раз. Когда Алексей снял то видео, которое отправил Эмме.

Я тяжело выдыхает, проводя рукой по волосам.

Через несколько тихих мгновений она снова говорит. — Я не думаю, что он вернётся, — тихо говорит она.

Её слова бьют меня по лицу. Я резко поворачиваюсь к ней. — Не смей, блядь, говорить этого.

— Майк… — Её глаза впиваются в мои. — Я видела, как Алексей пытал его фотографиями Эммы. Он был так уверен, что Джуд колеблется или держится за любую оставшуюся мягкость внутри себя из-за неё. И, ну, он был прав. Поэтому он использовал её, чтобы уничтожить последнее.

— Нет. — Я качаю головой, движение резче, чем я намеревался.

— Я серьёзно.

Уверенность в её голосе вызывает у меня тошноту. Я прижимаю ладонь ко рту на секунду, прежде чем убрать её. — Он не ушёл навсегда, — бормочу я, больше себе, чем ей. — Не может быть.

Голос Адрианы становится тише, когда она снова говорит. — После того, как Алексей убил Нолана, всё стало хуже.

Я не перебиваю. Не думаю, что могу, с колючками, сжимающими горло.

— Они переселили нас в его гостевой дом, — продолжает она. — Маленькое место с одной спальней. — Её плечи слегка напрягаются. — Мы были там месяцами. Но на самом деле кажется, что мы были там годами.

Мой взгляд ловит ворона, летящего сквозь ветви, залитые утренним солнцем.

— У нас не было выбора, — добавляет она через мгновение. — Не было другого места или пути наружу. За нами постоянно следили.

Я медленно вдыхаю через нос, пытаясь сохранять ясную голову. — А он? — спрашиваю я. — Как он потерял рассудок?

Её молчание говорит больше, чем любые слова. — Сначала… он всё ещё был там, — признаётся она. — Не полностью. Но достаточно. Достаточно, чтобы говорить. Чтобы знать, кто я и что нас заставляют делать. Мы вместе посещали мероприятия Алексея, и он был присутствующим. — Её взгляд снова устремляется к деревьям. — Хотя к концу… — Её голос срывается. — Я начала его бояться.

Слова тяжело ложатся между нами.

— Почему? — тихо спрашиваю я. — Что изменилось?

Она качает головой. — Я не знаю точно. В последний раз, когда они забрали его за ту чёртову дверь… — Она сжимает губы, заставляя голос успокоиться. — Когда он вернулся, он был не тем. Когда он вернулся, он выглядел как… — она выдыхает, её взгляд сталкивается с моим. — Как демон.

Мои руки трясутся на коленях, истощение проникает глубже в кости. Не важно, что я спал.

— Хотела бы я никогда не встречать Нолана, — внезапно говорит она.

Я смотрю на неё.

— Хотела бы я никогда не встречать Джуда, — добавляет она, голос теперь дрожит. — Ничего из этого не случилось бы. Может быть, он не прошёл бы через всё это.

Я закусываю щёку изнутри, сосредотачиваясь на пульсе.

— Даже если я… — Она тяжело сглатывает, глаза увлажняются. — Даже если я люблю его.

Я застываю. Мои плечи напрягаются. — Ты любишь его?

Её взгляд опускается, будто она смущена признанием, но она кивает.

И гнев вспыхивает во мне. — Как? — Слово выходит резким. — Как, чёрт возьми, ты можешь любить его после того, что сделала с ним? Это не любовь, блядь, Адриана. Это истерзанный кусок дерьма, которого насилует кусок дерьма, который разворачивается и насилует невинного человека! Ты грёбаная насильница. Вот и всё. В тебе нет ничего искупительного.

Она шмыгает носом, слёзы льются без попытки остановить их. — Я сказала ему всё.

Это сбивает меня с толку на полсекунды. — Мне искренне плевать, Адри.

— Я сказала ему, — повторяет она, последнее слово разбивается рыданием. — Я сказала ему, что сделала. Я извинилась. — Её руки слегка трясутся, сжимая кружку. — Я знаю, это ничего не исправляет. Я знаю, это не стирает этого. Я использовала его, чтобы выбраться из своей жизни, и я причинила ему боль. Нет оправдания. Поверь мне, я сама с этим свыкаюсь. Он никогда не говорил мне, что простил, и это нормально. Он никогда не должен прощать меня, Майк, я монстр. Я для него то же, чем Нолан был для меня в этом смысле.

Её голос падает.

— Я ненавижу себя за это.

— Да, стоило бы. — Гнев не исчезает, но он усложняется. Я знаю, что её насиловал Нолан. Логически, имеет смысл, что она цеплялась за радость где-то ещё. Чёрт, я делал это в тот момент, когда Хизер вошла в мою жизнь, несмотря на то, что в то время я был куском дерьма. Но я не собирался отказывать себе в чём-то таком красивом и чистом. Наверное, мы все в этом смысле на десять уровней ебанутые. Но это не делает это правильным, блядь. Мы с Джудом никогда никому не причиняли такой боли. Она подвергала его многому к концу. Ранние годы были не такими плохими, но чем более депрессивным и увязшим в наркотиках он становился, тем больше она требовала внимания, которое он внезапно перестал ей давать. Она брала это, вместо того чтобы он предлагал это свободно. Он пытался пережить Эмму, играя роль бойфренда с Адрианой какое-то время. Но это никогда не срабатывало.

— Просто не лезь ему в голову. Он любит Эмму, — бормочу я, делая отвращение в моём выражении очевидным. — Он ненавидит тебя. Всегда ненавидел.

— Я знаю это, — шепчет она, игнорируя мой выпад. — Никому не говори. Пожалуйста. Это не то, чтобы у меня может быть будущее с ним после всего, что я сделала.

Я сжимаю челюсть. — В этот раз ты права.

— Мне жаль, — говорит она, и на этот раз тише. — За то, что случилось с ним. За то, что я сделала с тобой. Мне жаль, Майк. Пожалуйста, просто знай это. Я наконец поняла, что такое любовь, но было слишком поздно. — Слёз всё больше, но они текут молча, пока она смотрит вперёд. В её глазах теперь темнота, и я задаюсь вопросом, останется ли она там навсегда после этого. И долгую секунду я не знаю, что, чёрт возьми, делать со всем этим.

Моя рука скользит по стене, чтобы удержать равновесие, когда я возвращаюсь в тепло домика. Слова Адрианы всё ещё кружатся в голове, и мой разум каким-то образом отказывается их обрабатывать.

За любую крупицу мягкости, которая осталась внутри него. Алексей вырвал её из его вен.

Я медленно выдыхает, зажмуриваясь.

Нет. Я не принимаю это дерьмо.

Я иду на кухню, ставя пустую кружку на стол, затем тянусь к маленькой оранжевой бутылочке, стоящей там. Мои пальцы сжимаются вокруг субоксона, когда я поднимаю его. Я беру бутылку воды, откручивая крышку на ходу, уже направляясь к лестнице в подвал, прежде чем могу слишком много думать об этом. Если я остановлюсь, я начну думать обо всём, что Адриана только что рассказала мне. Мне просто нужно увидеть его. Часть меня в полном отрицании его ухудшенного состояния.

Лестница скрипит под моим весом, когда я спускаюсь, в груди становится теснее с каждым тупым шагом. На полпути я слышу глухой, странный стук. Затем ещё один.

Я останавливаюсь, моя хватка на бутылке крепчает, когда я слушаю.

Стук.

Я продолжаю идти. Внизу лестницы открывается гостиная подвала, мягкий свет лампы отбрасывает тусклое свечение на пространство. Нико на диване, наклонён вперёд, локти на коленях, его внимание приковано к мониторам перед ним. Он не сразу поднимает взгляд. Я следую за его взглядом, и у меня падает желудок, когда я вижу Джуда на экране. Он… расхаживает, снова весь сломанный. Его движения резкие и странные, будто его тело не может решить, что оно делает. Секунду он у края комнаты, в следующую быстро поворачивается, проводя рукой по волосам, затем резко останавливается. Даже через экран я вижу, как сильно он трясётся и как он слегка сгорблен. Похоже, его телу больно существовать. А затем —

Он снова бьётся головой о стену. Звук глухой через динамики, но он всё равно бьёт. Моя грудь сжимается.

— Ублюдок… — Слово срывается с меня под нос.

Нико медленно выдыхает, наконец смотря на меня. — Ага, — бормочет он. — Ублюююдок.

Теперь он ещё хуже. Джуд проводит рукой по лицу, пальцы впиваются в кожу, будто он пытается снять с неё маску, даже если её там нет. Его рот двигается, но отсюда я не слышу, что он говорит. Рубашка влажная от пота, липнет к телу, которое худее, чем раньше.

У него ломка.

Я тяжело сглатываю. — Он… — Мой голос обрывается. Я пытаюсь снова. — Он что-нибудь принял?

Нико качает головой. — Рэйф хотел подождать. Посмотреть, в каком он состоянии после того, как немного поспит. Он не принял лекарства, которые ему предлагали прошлой ночью.

Я снова смотрю на экран, наблюдая, как Джуд слегка спотыкается, хватаясь за стену, прежде чем оттолкнуться от неё.

Ага. Я увидел достаточно.

Я ничего не говорю. Я просто поворачиваюсь, уже направляясь в коридор к комнате.

— Майк… — окликает меня Нико, но в этом нет настоящей силы. — Чувак.

Я не останавливаюсь. Я бы и не стал; мне плевать. Моя хватка на бутылке субоксона крепчает, пластик впивается в ладонь. На секунду я просто стою. Потому что по ту сторону двери…

Я тянусь к ручке, отпираю её и толкаю. Я замираю в тот момент, когда вижу своего лучшего друга. Он у дальней стены, наполовину отвернувшись от меня, плечи напряжены, грудь вздымается, будто он изо всех сил пытается вдохнуть. Цепь на его запястье свободно висит секунду, прежде чем снова дёргается, когда он двигается. Он не замечает меня сразу.

— Джуд. — Мой голос тих.

Он замирает. Медленно поворачивает голову и смотрит на меня. На секунду в его выражении нет ничего. Ни узнавания, ни реакции на то, кто я, стоящий здесь, в его пространстве. Просто этот пустой, растерянный взгляд.

Моя грудь, блядь, разрывается, и я замечаю, что кладу руку на неё, как Эмма. — Эй, — пытаюсь я снова, делая медленный шаг вперёд. — Это я.

Его взгляд обостряется, более подозрительно.

— Майк, — добавляю я, будто произнесение имени может помочь. — Это Майк, чувак.

Его брови хмурятся, голова слегка наклоняется. Затем его выражение искажается. — Майк… — повторяет он. — Ага.

Облегчение обрушивается на меня так быстро, что почти выбивает воздух. — Ага, — выдыхаю я. — Верно. — Я делаю ещё один шаг ближе, медленнее на этот раз, осторожно, чтобы не давить слишком быстро. — Я принёс тебе кое-что, — добавляю я, слегка приподнимая бутылку. — Это поможет тебе чувствовать себя немного лучше. Не полностью, но…

Его глаза падают на мою руку, и всё меняется. — Нет, — говорит он сразу.

В груди сжимается. — Джуд, это не…

— Нет. — Он сильнее качает головой, отступая, пока цепь не натягивается, металл с резким звуком щёлкает. — Нет, я не — блядь, я не буду это принимать…

— Это не то, что ты думаешь, — быстро перебиваю я, пытаясь сохранить голос ровным. — Это субоксон. Помнишь? Хизер говорила о нём, когда мы ещё были в Сисайде. Она доставала его для нас. Это поможет с симптомами героиновой ломки.

— Я сказал нет! — шипит он, голос прорывается сквозь комнату.

Я зажимаю рот. Он дышит тяжелее, руки трясутся по бокам, прежде чем одна из них дёргается вверх, проводя по волосам, будто он пытается вырвать мысли из головы.

— Мне нужно… — Его голос срывается, и он давится остатком, его тело вздрагивает, будто сами слова причиняют боль.

— Я знаю, — быстро говорю я, делая ещё один шаг вперёд, несмотря на то, как моё сердце разбивается. — Я знаю, я рядом. Просто, просто позволь мне помочь тебе.

Он снова смотрит на меня, и на долю секунды я вижу его.

— Майк, — говорит он снова, тише. — Я не могу… — Он качает головой, снова отступая, хотя бежать некуда, цепь натягивается с каждым шагом. — Я не могу этого сделать, я не могу, я не могу… — Его тело внезапно дёргается, и он сгибается пополам, звук, похожий на рвотный рефлекс и рыдание, вырывается из него.

Я двигаюсь не думая, сокращая расстояние слишком быстро. — Джуд…

— Не прикасайся ко мне, блядь! — рычит он, и я замираю.

— Я не причиню тебе боли, — говорю я тише, заставляя каждое слово выходить, даже когда всё внутри меня начинает разваливаться. — Я здесь, чтобы помочь. Вот и всё.

— Нет, он… — Его голос ломается, взгляд мечется по стенам, будто там может прятаться что-то. — Он…

— Его здесь нет, — твёрдо перебиваю я. — Джуд, послушай меня. Алексея здесь нет.

Его дыхание сбивается. И на секунду он просто смотрит на меня. Затем его тело начинает трястись сильнее, ломка возвращается, крадя ту хрупкую опору, которая у него была на этот момент.

— Я не могу, — говорит он снова, слабее.

Ага. Я вижу это. И я ничего не могу сделать, чтобы это исправить.

Я стою там, в нескольких футах от него, субоксон всё ещё в руке, абсолютно бесполезный, пока он трясётся и разбивается передо мной. Я чувствую это. Адриана была права. Что-то в нём всё ещё есть, но что бы они ни сделали с ним…

Он похоронен так глубоко, что я не знаю, как, чёрт возьми, мы должны до него добраться.

— Эй, — говорю я тише. — Посмотри на меня.

Его глаза снова поднимаются, он вздрагивает, будто слова стали триггером.

Я тяжело сглатываю, заставляя слёзы уйти вниз. — Ты помнишь прошлое лето? — спрашиваю я.

Его брови хмурятся.

— Мы были на той паршивой сцене в Тусоне… — Тихий, разбитый смех срывается с меня. — Ты сказал, что звук был дерьмовый, и пригрозил ударить парня, который им управлял.

Пауза.

Его глаза сдвигаются, будто он вспоминает.

— Я сказал тебе, что ты сломаешь руку раньше, чем его челюсть, — добавляю я.

Тишина.

Я делаю осторожный шаг вперёд. — Ты смеялся, — говорю я тише. — На самом деле смеялся, когда пьяная задница Ками вместо этого ударила парня. Она разбила костяшки, но сделала это.

Его горло двигается, когда он сглатывает, его челюсть сжимается, будто что-то в нём борется, чтобы выйти на поверхность. — Я помню это, — шепчет он.

— Вот ты где, — бормочу я, почти себе.

Его глаза впиваются в мои, прежде чем он отводит взгляд от меня, по-видимому, слишком истощённый для остатка разговора.

Я стою там ещё мгновение, глядя, как дрожат его плечи. Я ненавижу оставлять его в ломке, но он не примет субоксон. — Я скучал по тебе, чувак.

Он смотрит на меня, неподвижно. И это почти заставляет мою кожу ползти.

— Если ты не хочешь это принимать, это нормально, — говорю я, поднимая бутылку с лекарством. — Я вернусь. Обещаю.

Джуд наконец отворачивается от меня, и я не могу сказать, действительно ли он помнит меня, или у него просто момент ясности перед тем, как он снова погрузится в ад. Вероятно, последнее. Так что я выскальзываю обратно за дверь, надёжно запирая её. Как только я возвращаюсь в гостиную подвала, я вижу, что Нико всё ещё на диване.

— Я говорил тебе не ходить туда, — вздыхает он.

Я провожу рукой по волосам, тяжело выдыхая через нос, бутылка всё ещё в моей руке. — Ага, — бормочу я. — Я знаю. Но я должен был хотя бы снова предложить ему лекарство. Ломка — это отстой.

Нико закатывает глаза. — О, я знаю.