Год спустя…

Люба

* * *

Теплицы процветают — уже четыре гектара, прикупили по весне у района, и Вадиковы «Гусиные озёра» могут утереться премиум-сегментом. Ферма выросла до полутора тысяч голов. На накладных я гордо пишу «семейный агрохолдинг "Гусиный рай — Гусевские грядки"», и Сергей каждый раз ржёт, а сам, я видела, заказал табличку. Бронзовую.

Милана перевелась поближе, приезжает через выходные и уже неплохо разбирается в сортах томатов — гены, куда денешься. Валька заявился весной — сам, без денежных вопросов, — прожил две недели, чинил с отцом крышу (не сеновала — сеновал с дырой неприкосновенен, «архитектурная композиция», ага) и как-то вечером сказал: «Пап, а тут вообще-то ничего». В переводе с Валькиного это признание в любви. Сергей потом два дня ходил и светился, как наш свежепокрашенный столб.

Тёмочка, по слухам, живёт у мамы. Мама, по тем же слухам, уже дважды намекала, что мужчине его возраста пора бы... Тёмочка ищет себя. Пульт нашёл, себя — пока нет.

А ещё — да. Я беременна.

В сорок три. Да, мы сами в обмороке. В приятном таком, продолжительном обмороке, из которого не хочется выходить. Фельдшерица наша, тётя Зина, сообщила новость всей очереди, не отходя от кабинета, и деревня три дня гуляла так, будто это общее достижение. В каком-то смысле — общее: ставки на имя уже принимаются, Нюра расчехлила ведомость.

— Конопля!!! — несётся через огород. — Ты зачем лейку взяла?! Тебе нельзя таскать!

— Она пустая, Конопля!

— Всё равно!

Он подхватывает меня на руки — прямо с лейкой — и несёт в дом, ворча, как старый трактор на подъёме:

— Никакого сладу. Всё сама, всё сама. Сорок три года — а как девчонка с крапивой. Вот рожу тебе помощника — будете вдвоём меня доводить...

— Это я тебе рожу, вообще-то.

— Не принципиально. Хозяйство общее.

И замирает посреди двора — со мной на руках, — и смотрит на мой живот так, что я каждый раз таю, как то мороженое, которое он мне возит из райцентра по первому требованию и без. Здоровенный мужик, глава, гроза района, укротитель гусей — а перед животом моим стоит навытяжку, как перед начальством.

Гуси по-прежнему лазают в теплицы — Богдан прогрыз уже третью дыру, и мы оба делаем вид, что не знаем, кто. Мы по-прежнему ссоримся — качественно, с огоньком, с хлопаньем калиткой — и миримся ещё качественнее, о чём осведомлена собака с конца улицы и, боюсь, не только она. Валюха с Галюсей руководят теплицами и моей жизнью в равных долях. Митяй сидит на лавочке и всем рассказывает, что это он нас поженил, — и знаете, пусть рассказывает, доля правды тут есть.

Иногда, вечером, я выхожу на крыльцо — нашего теперь дома, посередине бывшей межи, мы его достроили к зиме, — смотрю на теплицы, на гусей, бредущих с реки, на свет в окне, где мой невыносимый муж ругается с ведомостью, и думаю.

Год назад я сидела на полу пустого салона и считала итоги. Минус муж, минус бизнес, минус вера в людей. Мне казалось — жизнь кончилась.

А она не кончилась. Она просто делала пересадку. С маршрутки на маршрутку, на единственной остановке села Гусиновка, где меня ждал мужик с гусем под мышкой и двадцатилетним стажем ожидания.

Наша любовь — как эта деревня. Крепкая. Настоящая. Шумная. Пахнущая землёй, яблоками, сеном и — что уж скрывать — немножко гусями.

И знаете что?

Лучше не бывает. Я считала. Я всё всегда считаю.

Сходится.

Конец.