*Люба*

Есть женщины, которые узнают об измене мужа по чужой помаде на воротнике. Есть — по переписке в телефоне. Но я же не могу быть, как все! Так что у меня вполне оригинальный способ вышел. Я узнала по банковской выписке. Но, как говорят, каждому по способностям: у кого-то интуиция, у меня — бухгалтерия.

— Любаша, ты всё не так поняла, — сразу же начал оправдываться Тёмочка.

Он стоял посреди моей квартиры, в моём халате, купленном на мои деньги, и делал лицо оскорблённой невинности. Восемнадцать лет тренировок, и лицо почти бывшего мужа получалось безупречно. Жаль только, что больше ничего в этой жизни у него так хорошо не получалось.

— Артём, — я положила выписку на стол ровно, как приговор. — Объясни мне, женщине с тремя высшими нервными срывами, что именно я не так поняла. Кредит под залог моих салонов? Или Кристиночку, которой ты снимаешь квартиру в Бутово? Кристиночке, кстати, сколько? Или это тоже коммерческая тайна?

И самое интересное, что я даже голос не повышаю. В этом нет нужды. Пока ехала домой, всё отлично переварила, всё взвесила и осознала для себя пугающую реальность, что мне всё равно.

— Вот! Вот об этом я и говорю! — он воздел руки к потолку, как пророк на минималках. — Ты не женщина, ты калькулятор! С тобой невозможно чувствовать себя мужчиной!

— С тобой невозможно чувствовать себя платёжеспособной, Тёма, — отбиваю ему, но чувствую, как от его писклявого голоса начинает болеть голова. — Но я же как-то восемнадцать лет справлялась.

Ох, лучше бы я промолчала, но тогда это была бы не я.

Потому что дальше был концерт по заявкам. Что я железная. Что мама его предупреждала — свекровь, надо отдать ей должное, действительно предупреждала, правда, его, а не меня, но слушать в этой семье не умел никто. Что Милана, «между прочим, ещё неизвестно чья дочь». Это спустя восемнадцать-то лет. Я даже зааплодировала. Медленно. Стоя.

— Браво, Артём. Восемнадцать лет сомневался и молчал. Партизан. Тебя бы в разведку, но туда, к сожалению, берут с мозгами.

— Да кому ты вообще нужна будешь, дура? И это у тебя проблемы с мозгами! К врачу бы сходила, может он тебе открыл бы глаза и показал, что ты уже не первой свежести. И даже не второй сорт! — последнее он заорал уже в полную силу.

Худощавый, молодящийся, ищущий себя экземпляр, который жил в моём доме, как приятное дополнение. Хотя… тут соврала. Приятного было мало. Чаще это выглядело так:

— Они меня не понимает. Они должны мне предоставить все условия для работы. Это просто ужас, а не коллектив. Я должен перед кем-то прогибаться? Нет уж!

И я слушала, молча кивала, а сама подбивала дебет с кредитом и работала. Строила своё дело. Показывала, что я могу чего-то добиться сама. Растила дочь и не смотрела на других. Мне своего по горло было достаточно.

Но вот аргумент про второй сорт прямо задел. Так что я не долго думаю, пошла в комнату, достала спортивную сумку, засунула в неё вещи Тёмочки, не разбирая, что куда. Вышла к нему, а он всё расхаживал по кухне, будто это я принесла ему весть, что изменяю и ещё так красиво и театрально дергал себя за волосы.

Но когда он заметил сумку с вещами, даже улыбнулся сначала. Ровно до того момента, пока я не схватила его за руку и не повела в коридор.

Болезный. А с болезными, что делать нужно? Правильно! Избавляться. Лечить таких бесполезно. Жаль дошло мне только сейчас.

Открыла дверь и вытолкала его в подъезд.

— Остальное твоё барахло пришлю курьером. Здесь тебе больше делать нечего. У тебя есть квартира в Бутово, — и захлопнула дверь, мысленно делая пометку, сегодня же сменить замки.

— Открой, дура! Я же голый. Ты что творишь?

Но я уже не слушала. У меня сегодня слишком много дел ещё. Мне нужно подать заявление на развод.

И на удивление развод я оформила быстрее, чем маникюр. А вот банкротство, которое потянулось за всем этим дерьмом, стало для меня слишком болезненным. Тянулось долго и мучительно, как сериал, который давно пора закрыть, но продюсеры жадные. Три салона. Дело всей жизни. Каждая плитка, каждая лампа, каждая администраторша Леночка, рыдавшая у меня на плече, — всё ушло с молотка. Вместе с квартирой, репутацией и наивной верой в то, что если пахать как лошадь, жизнь тебя не лягнёт.

Лягнула. С разбега. По самой помидоры. И это ещё я отделалась малой кровью, потому что когда свекровь поняла, что учудил её сынок, сама надоумила сыночку бросить «эту непутёвую».

Флаг в руки и перо в жопу!

Благо обучение дочери я оплатила сразу на три года вперёд. Как чувствовала, что не может всё быть отлично. Кризис среднего возраста ещё никого не обходил стороной.

Звонок нотариуса застал меня сидящей на полу полупустой съемной квартиры, где я пересчитывала итоги. Не деньги, деньги кончились.

Итак итоги:

Сорок два года.

Минус муж, минус бизнес, минус квартира.

Плюс дочь. Дочь перевешивала всё, но арифметика всё равно выходила грустная.

И вот ровный, выверенный до сантиметра голос нотариуса произносит:

— Любовь Петровна? — я мугукнула в ответ, уже не ожидала чего-го хорошего. — Вам полагается наследство от Гусевой Глафиры Степановны, село Гусиновка. Жилой дом, надворные постройки и три гектара земель с тепличным хозяйством.

Я сначала вообще ничего не поняла, но зато каламбур сложился сам собой:

— Простите конечно, но Гусева. Наследство от Гусевой. Да ещё и в Гусиновке.

— Совершенно верно, — невозмутимо подтвердил нотариус.

— У судьбы, я смотрю, с каламбурами так себе. Второй сорт.

Нотариус вежливо кашлянул. Юмор в его прейскуранте не значился.

И тут меня накрыло осознание: Тётя Глафира. Господи. Я не была у неё двадцать лет. Открытки на Новый год, звонки на день рождения, «приезжай, Любочка, огурцы нынче — во!» — и моё вечное «обязательно, тёть Глаш, вот только сезон закрою». Досезонилась. Теперь вместо тёти — три гектара памяти и дом с резными наличниками.

— Куда нужно подъехать? — уточнила я осознавая, что такого моя жизнь точно не ожидала.

А вечером позвонила дочери поделиться занятной новостью.

— Мам. Голос у тебя как у автоответчика. «Оставьте сообщение после гудка, всё равно всем плевать», — вот в кого она такая язва у меня?

Ой, так это же я, только ещё на малых оборотах. Но язвить буду потом, тут нужно сразу выдавать весь пакет информации.

— Я наследство получила, дочь.

— Чего? Мам, какое наследство? Или папенька решил тебя наградить ещё чем-то кроме долгов и разрушенной жизни?

Дочь была зла на Артёма. И сейчас я понимаю, что когда-то сделала правильно, что не взяла его фамилию, да и дочь записала на свою. А то были бы сейчас Драчины, а не Гусевы.

— Слава богу, в этот раз без твоего папаши обошлось, — хмыкнула я. — Но наследство есть. Помнишь, я тебе рассказывала о тётке Глафире в деревне Гусиновка?

— Помню, — осторожно ответила дочь. — Только ты меня так туда ни разу и не свозила.

Не свозила, каюсь. На то были причины, о которых принято вспоминать, тем более в моём возрасте, с тёплой грустью.

— Так вот, теперь у меня три гектара теплиц, дом и куча работы.

— Так это же круто, мам! — воодушевлённо выпалила дочь, а я улыбнулась. Искренне и тепло. Вот авантюриста она у меня. — Ты же вечно говорила, что в Москве огурцы пластмассовые!

— Я не говорила. Я констатировала. Это разные вещи, — ответила Милане.

Милана хихикнула, а потом выдала то, что я и так сама понимала, но сказать самой себе боялась.

— Мам, езжай. Серьёзно. Тебе надо проветрить голову от этого всего. От папы особенно. Я, кстати, до сих пор не понимаю, почему ты не выдохнула, как я, когда развод оформили. Я вот выдохнула. Красиво так. С чувством.

— Милана, — попыталась образумить дочь.

— Что «Милана»? Я восемнадцать лет наблюдала, как ты тащишь его, салоны, меня, ипотеку и бабушку в придачу. Всё, Гусева, на выход. Я в лагерь вожатой, ты — в деревню. Разъезжаемся по оздоровительным учреждениям.

— Деревня — не оздоровительное учреждение, — усмехнулась я.

— Для тебя — санаторий строгого режима. И вообще, — в её голосе прорезалось ехидство, наследственное, по моей линии, — там же вроде твоя первая любовь обитала? Ты как-то обмолвилась, а потом покраснела. Я запомнила. Я всё запоминаю, я в мать.

— Милана Артёмовна Гусева.

— Всё-всё, молчу. Целую. Привези огурцов. Настоящих, — и чмокнув меня с той стороны быстро отключилась.

Я собирала чемодан и уговаривала себя, что это отпуск. Трудотерапия. Генеральная уборка жизни: вычистить, проветрить, выбросить протухшее. Список протухшего прилагался и был длинным.

«И уж точно, — говорила я себе, укладывая кремы, которые в деревне нужны примерно как мне сейчас муж, — это не имеет никакого отношения к синеглазому парню, который двадцать лет назад целовал меня под старой яблоней, клялся в вечной любви, а потом поверил деревенским сплетням быстрее, чем моя маршрутка доехала до станции».

— Прошлое на то и прошлое, чтобы оставаться там, где его забыли, — сказала я себе и решительно застегнула чемодан.

Чемодан промолчал. Но как-то скептически.